Ирвин Уэлш - Тупая езда

— Я знаю, дружище, но каждый из нас жил своей жизнью, и мы почти ничего друг о друге не знали. Я слышал только, что этот старый ублюдок наделал кучу мелких спиногрызов и спиногрызок, — начинает вспоминать Терри. — Как-то раз я встретил одну пташку, и оказалось… ну, не будем углубляться в подробности. — Он смотрит на Джонти, который стоит разинув рот. — Но я знаю, что ты в довольно отчаянном положении и что в «Пабе без названия» случилось что-то нехорошее.

— Но почему нет…

Терри делает рукой жест, словно отметая любые возражения:

— Поэтому я не хочу знать, где ты живешь, никаких подробностей и никакой белиберды.

— Но так получилось, потому что…

— Нет, приятель. — Терри решительно качает головой, его кудряшки задевают край окна, и Джонти представляет себе льва. — Ничего мне больше не говори. Я оставляю тебя здесь, — с хмурым видом говорит он, глядя на Джонти, который выкатил нижнюю губу и стоит с несчастным выражением лица.

По щекам Джонти катятся слезы, и он начинает тяжело всхлипывать. Терри совсем сбит с толку, он выходит из кэба и неуклюже приобнимает Джонти:

— Все в порядке, приятель, я думаю, что из-за огня никто серьезно не пострадал.

— Серьезно не пострадал… — хнычет Джонти у него на груди.

— Эван Барксдейл, — говорит Терри, и Джонти, содрогнувшись при упоминании этого имени, высвобождается из объятий и отходит на несколько шагов назад, — вот у него пол-лица обгорело.

— Мне все равно, Терри, да, все равно, — говорит Джонти, — я знаю, это звучит так, как будто у меня злое сердце, — (теперь содрогается уже Терри), — но он хулиган. Он, да, ужасный хулиган. И Крейг, и все остальные тоже, точняк.

Мимо проходят две молодые мамочки с колясками. Одна из них жует жвачку и не спускает голодного взгляда с ширинки Терри. Терри на нее даже не смотрит.

— Ну, по крайней мере, теперь, с обожженным ебалом, его будет проще отличить от брата, — говорит он Джонти.

— Ага, проще отличить…

— Да, так что не о чем плакать.

Джонти смотрит на Терри бешено хлопающими глазами, полными боли и страдания.

— Но моя работа, Терри, как же мои хорошенькие покрашенные стеночки…

Терри вздыхает, а затем с грустью смотрит на Джонти:

— Зато теперь у тебя наверняка прибавится работы!

— Прибавится… — хнычет Джонти.

Внезапно Терри озаряет, и он говорит:

— Но я еще позвоню тебе утром, и мы кое-куда поедем.

Эта мысль тут же наполняет Джонти радостью.

— Это было бы суперклево, Терри! Ага, точняк!

Терри тронут. Ни Гийом, ни Рыжий Ублюдок, ни даже Джейсон или Донна, когда были маленькими, никогда не проявляли такого энтузиазма в ответ на предложение поехать вместе гулять.

— Ты когда-нибудь играл в гольф, Джонти?

— Ой, нет, точняк, не играл, не, не, не, это ведь не для таких, как я, — кажется теперь эта перспектива пугает Джонти, — я всего лишь обычный деревенский парень из Пеникуика. Точняк.

— Да это как два пальца обоссать, ты вмиг научишься, — уверенно заявляет Терри. — И потом, это же не Англия, где в гольф играют только богатые придурки, это Шотландия, Джонти, мы боремся за то, чтобы стать настоящим государством, не каким-нибудь там паршивым Четвертым рейхом для богачей, как на юге. — Кажется, что Терри сам едва не подавился собственными словами и тем опьянением, которое от них исходит. Раньше он никогда особенно не интересовался политикой; возможно, здесь тоже дело в недотрахе. — Я позвоню, и мы с тобой сыграем маленькую партию в гольф!

— Гольф… — со слегка смущенным видом соглашается Джонти.

Но это только усиливает его растущую братскую любовь к Терри и его уверенность в том, что Терри — добрый и в душе желает только хорошего. Он машет вслед уезжающему Терри, затем проскальзывает в проход между домами и перелезает через ограду, чтобы соседи не увидели, как он входит в дом.

Карен, уставившись невидящим взглядом в окно, моет посуду. Она замечает Джонти, и ее глаза расширяются.

— Джонти!

Она впускает его в дом, и они проходят в гостиную. Джонти рассказывает ей все: про Джинти и про ее погребение в бетонной опоре нового трамвайного моста.

Карен потрясена, кажется, что ее голубые глаза выросли до размеров теннисных мячей, Джонти же продолжает рассказывать свою жуткую повесть, и лишь иногда Карен прерывает его сдавленным «ох, Джонти». Джонти все говорит и говорит, он хотел рассказать все это доброму Терри, но с уважением отнесся к нежеланию Терри его слушать.

Другое дело — Карен. Каждая частичка ее существа внемлет рассказу Джонти.