Ирен Роздобудько - Пуговицы

Однако на кухонном столе со следами «быстрого перекуса» лежала записка: «Босс, дорогой! Спасибо. Не волнуйтесь: родителям позвонила, чувствую себя более или менее, двери захлопните. Простите: иначе не могу… Ваш Осел»…

Да, «Осел» был упрямым, это я знал точно. Пожалуй, побежала на Михайловскую.

Не теряя времени, пошел туда же.

Метро было забито людьми. Но никто ни о чем не говорил. Никто не знал и не интересовался, кто и куда едет, — ни призывов, ни лозунгов, ни веселых лиц.

Все было не так, как в 2004-м или в самом начале протестов.

Дело, начатое так ностальгически-весело, с сегодняшнего дня запахло кровью.

На Михайловской люди тихо рассказывали историю прошлой ночи, растерянно здоровались со знакомыми, ходили из конца в конец.

У ворот собора, как грибы, выросли столики, за которыми сидели волонтеры — собирали еду, одежду, лекарства, создавали списки тех, кого надо разыскать, раздавали листовки.

Людей собралось довольно много. Найти в толпе Лину я не смог. Говорить по мобильному не было никакого смысла — здесь было слишком шумно.

Кто- то ударил меня по плечу. Николай! Рядом стояли мои подчиненные — оператор Вадим и звукорежиссер Елена.

Лица их были такими же растерянными, как и у всех остальных.

— Представь себе, — без всякого приветствия сказал Николай, — здесь ночью звонили колокола… Люди спасались за воротами… Как в Средневековье…

Я кивнул.

Откровенно говоря, в этот первый день растерянности было много.

Но на ее расплывчатом фоне медленно разгорались гнев и давно потускневшее чувство достоинства. Оно еще не было оформлено в слова. Разве что в возгласы: как?! можно?! было так?! обмануть весь народ?! бить детей?! Ночью?!.. И чувствовать себя безнаказанными? Фиг! Хрен вам! Банду геть!

— Думаю, это только начало, — сказал Вадим.

— …И работы у нас, — добавила Елена, кивая на его камеру, — будет много…

Мы, как и все остальные, стояли кружком, не зная, что делать.

Вокруг площади начали кружить машины с флагами. С каждой минутой их становилось больше. Собственно, как и людей.

Кто- то выступал с трибуны у памятника княгине Ольге. Но выступающих было не слышно. И не видно. Было ясно: Михайловская слишком мала, чтобы вместить всех, кто приходит, и надо отправляться на Майдан. Хотя пока, как я уже и сказал, никакой организации не наблюдалось — и люди прибывали туда, где было уютнее: под стены собора, который ночью так героически принял раненых.

— Что-то можешь спрогнозировать? — спросил Николай.

— Хищник почувствовал запах крови, — сказал я. — Теперь все может быть непредсказуемо.

— Ну, о чем вы говорите, ребята? — сказала Елена. — Они там… — она подняла глаза вверх, — …не совсем идиоты! Наверное, увидели, что наделали, и в ближайшее время все образуется в нашу пользу. Импичмент. Новые выборы. Мы же не в Африке живем! Мир уже гудит. Переход власти из одних рук в другие должен быть цивилизованным…

Мы с сомнением посмотрели на нее, хотя хотелось верить, что она права.

— О какой цивилизованности идет речь, когда они грезят советскими снами и даже не представляют размаха нынешней ситуации! — пожал плечами Вадим.

— Но очень не хотелось бы, чтобы подобными снами грезили и те, кто сейчас выходит на трибуны… — добавил Николай. — А ты что скажешь? — обратился ко мне.

— Этот сценарий писался давно, — сказал я, — и не здесь — в Кремле. Я думаю, что теперь все будет по-взрослому…

— Посмотрим, — сказала Елена.

И меня передернуло от этого слова.

Я назначил им встречу поздно вечером в офисе, ведь у меня вызревала идея делать репортажи с места событий — надо было обдумать. Попрощался и пошел искать Лину с тем же предложением, а точнее — волей мне данной. Все еще не мог избавиться от воспоминаний о ее разбитой голове. Пусть сидит в студии! Дальше будут наши дела. Ведь сейчас на площади собралась куча крепких мужиков разного возраста…

Стемнело, и людей собралось столько, что они стояли вплотную не только на площади, но и по обеим сторонам дороги, по которой ездили уже два или три десятка автомобилей — с флагами на окнах и капотах. У стены стихийно организовывались отряды, вооруженные кто чем — палками, черенками от лопат, досками.

В то, что это все бутафория, верилось все меньше.

Но…

Но я видел смерть еще там, в Афгане, и за эти годы стал убежденным пацифистом. Ребята, выстраивавшиеся у ворот, были того же возраста, как я тогда. Где-то в глубине души я считал, что протесты должны быть мирными. Такими, к каким и призывали оппозиционеры: будем стоять. На Майдане.