Ирен Роздобудько - Пуговицы

…Тагетесами у меня полсада засажено.

Ворона моя Железная старается. Она со мной всю жизнь. В наследство от свекрови досталась. Та ее еще девочкой из резервации забрала, воспитывала, как свою, потому что была очень демократичная дама. Ругала меня, когда я говорила, что они — американцы, все исправляла — «Scotland» — и строго так посапывала.

Так я — в ответ! — тоже говорила, что я не американка, а — «Ukrainе»!

Хотя ту Украину как следует и не знала. И не увижу уже. Железная Ворона и мальвы мне насадила, и подсолнухи, как у матери в саду было.

Здесь меня странной считают. У всех — газоны с голландской травой, а у меня — джунгли непролазные…

А девочка, жена Маклейна, сразу поняла, что это такое. Сначала я о ней думала, как все, — взял себе профессор в жены послушную иностранку, ведь здешние женщины ему все не по нраву были. А она и рада. Еще бы! Говорят, что все женщины из тех краев мечтают об иностранцах.

Теперь, после всего, что произошло, думаю так.

Никто ей не нужен!

Хотя она сама об этом не знает.

Никто.

Есть такие люди, у которых ангелы на пальцах ночуют. «Ночевание» то называется разными именами — талант, назначение, наказание, одиночество, крест.

И сбросить это с себя невозможно, и нести тяжело. Но всю жизнь — на тех кончиках пальцев!

Я всегда считала: если ты не собираешься изменить мир — не стоит начинать всего, что связано с творчеством. Даже если ты действительно имеешь талант, умение, способности — они ничего не стоят, если нет такой цели: изменить к лучшему хотя бы один миллиметр пространства.

Иначе все сведется к пустой трате времени, а в итоге к разрушению. И тогда даже хорошо нарисованные розы воссмердят. Ведь в них не будет ничего живого и настоящего.

А она умела во все вдохнуть жизнь.

Я кормила ее своими байками, а сама жадно наблюдала, как она работает над гобеленом. Понимала, что такого счастья — создавать — мне не было дано. И, собственно, ничего удивительного не выпало.

Кроме того зверя, что лизал мои ноги — и почему-то не забрал.

И кроме этой девочки, которая так непринужденно и так просто оживила старинное полотно.

Именно тогда я и поняла, что никто ей не нужен, — она миром дышит.

И ничего не поделать тому, кто так же, как и я, не может взгляд от нее отвести…

…Позвонила из Нью-Йорка поздно вечером.

Я сразу поняла: что-то случилось. Давно чувствовала: те гобелены, которые она начала делать, съедят ее — либо изнутри, либо снаружи.

Она не спрашивала, что делать, — просто рассказала, в какие сети попала. Прожив немало лет, я понимаю, что человеческая жизнь — совсем не то, что мы себе о ней представляем. Ведь Бог не дает никаких гарантий на то, что будет легко. Это придумываем мы сами, убаюкивая себя, надеясь, что будет именно так, как мы задумали.

Она была для меня тоненькой шелковой нитью. Но порвать такую ниточку, даже очень тонкую, очень трудно. Она сама не знала, какой может быть сильной. Ей надо было узнать об этом…

Да, она позвонила поздно вечером из гостиницы, рассказала все, как было.

Я попросила время — подумать. А подумав — придумала и позвонила в отель.

Не знаю, правильно ли поступила. Но думаю, что правильно. И она восприняла все так, как надо. Будто давно ждала такого выхода.

Что я сделала?

Забронировала ей билет на самолет в Абердин, а там — до Тейна два часа пути.

Позвонила старым друзьям из замка Донробин, порекомендовала взять ее на работу как лучшего реставратора, за которого ручаюсь всеми своими внутренностями.

Сделала звонок старому приятелю Шону, чтобы дал ключи от нашего заброшенного еще в семидесятых дома на окраине Тейна. Сто лет не была там. И уже не побываю. Но, надеюсь, Шон держал там все в более или менее приличном виде.

Сделав это все, устала — старость.

Но вместе с тем почувствовала и подъем: это был первый серьезный поступок за последние десять лет. Настолько серьезный, что я дрожала, пока Ворона не согласилась налить мне «Черчеллеву порцию» виски.

Думаю, что там, за много километров от меня, она дрожала не меньше.

Она сказала, что должна написать письмо мужу и отослать ему свою кредитную карточку. Но отправит на мой адрес — с тем, чтобы я отдала письмо и карточку, когда она будет уже далеко. Она не хотела навлечь на него беду.

Я пыталась ее отговорить. Но в своем решении она была непоколебима.

Что мне остается?

Сложный разговор с Маклейном. Мне жаль его, ведь человек он добрый и любит ее неистово. Да и как ее можно не любить?