Ирен Роздобудько - Пуговицы

Так только звери ходят.

По следу.

Как бы там ни было, помню своей детской памятью фантасмагорию того пути.

Все тогда было в коричневых тонах — небо, деревья, раскуроченные дороги.

И всегда есть хотелось. Но это все естественным казалось, ведь другого не представляла.

А вот происшествие в сарае было сверхъестественным.

Поэтому помню и до сих пор вспоминаю.

А когда вспоминаю, пятки начинают щекотно чесаться…

Ночь была холодная. Где-то бухало. Вероятно, выстрелы.

Нас с десяток на том сене гнилом лежало — дети, женщины.

Все босыми ногами в сломанные ворота, на лес выходили, светили. Кто-то — совсем больной, кто и умерший, не знаю. Ведь пять лет мне было.

Мы тоже вроде умирали.

У матери дыхание, как из печи, — я в него, как в одеяло ныряла, грелась.

А ноги — ледяные.

И вот просыпаюсь от того, что пятки мои окутывает какое-то влажное тепло.

И такое ощущение приятное от странных жестких и горячих прикосновений. А как теперь мне известно, на стопах — чуть ли не все нервные окончания. Все спят, сопят, кашляют, стонут.

Я глаза открыла, а там внизу, у моих ног, блеснули два желтых огонька — глаза! Только не человеческие.

А ЧЬИ-ТО.

Зверя какого-то. И стоит зверь надо мной, и пятки мои облизывает…

Дыхание прерывистое, щелчок челюстей и — лижет, лижет, как суп хлебает из миски.

Мне бы закричать, а я завороженно молчу, прислушиваюсь только, как приятно чувствовать это влажное тепло и прикосновения.

Заметил, что я на него смотрю, — замер. Сейчас, думаю, схватит зубами.

Но думаю об этом с восторгом, ведь представляю, что ТАМ, куда потащит, лучше будет.

Мгновение смотрел на меня — всю взглядом пронзил. И опять за свое: лижет, лижет. Я даже улыбнулась — так щекотно, так тепло, так приятно и томно, что подумалось, что это ангел в зверином облике меня спасать спустился. Пятки-то горят! И есть расхотелось.

Затем тот гость ночной обнюхал других.

И… схватил за ногу какого-то мальчишку (может, ровесника моего, а может, и младшего), помчался с ним в лес.

Женщины повскакивали, шум подняли. А потом кто-то говорит: «Да он давно уже мертвый лежал. И мать его мертва».

Так оно и было…

…Когда мать утром обувала меня в свои чуни, говорит, ты где ноги помыла, что за чудо?

Так оно чудом и осталось, потому что ничего я объяснить не могла. А может, не захотела. Ведь было приключение, как уже говорила, — сверхъестественное, необъяснимое.

Почему зверь меня ТАК выделил из многих, что там по моим стопам почувствовал?

Не то ли, что путь мой будет долгим? И таким далеким — до Калифорнии, к этому дому стоимостью в миллион?

Кто бы тогда об этом мог подумать?!

…Уже как выстрелы прекратились, покатились мы с армиями через пол-Европы (что это за страна была — не знаю, но все говорили «по-чужому»).

А в распределительный лагерь для освобожденных пленных и беженцев приехал за нами отец.

Вытащил нас из грязной и голодной толпы, как картошку с огорода.

В чужой форме (я тогда не знала, что он с американцами уходит), здоровенный, как медведь, с произношением таким, как у других, — нездешним, потому что хорошо по-американски говорил. Перенес обеих — на руках! — в комнату в городе, где армия союзников стояла.

Там я впервые чистую постель увидела.

И испугалась.

Представила: только лягу на белые простыни, как из меня чешуя посыплется или пыль, испачкаю все белье. Долго я потом не решалась спать на белых простынях от того страха. Потом привыкла.

Ну что же еще?

Помню, как тихо родители говорили до утра. О том, что ехать надо с чужбинным войском за океан. Мать плакала. Отец говорил, что «все здесь умрем», если пойдем на «советскую сторону» регистрироваться.

Так и остались на американской.

Затем было все то, о чем я Энжи рассказывала. Дома на Манхэттене, колледж, университет, Питер Страйзен, дети, бизнес на бочках из белого дуба и — деньги, деньги.

Затем началась одиночество. И удивление от того, как быстро проходит жизнь. И… какая она длинная, всего и не упомнишь.

Дети взрослые, приезжают раз в два или три года на день Благодарения или Независимости. И быстро — назад. Один — Дэнни — в Мемфис, там у него бизнес, вторая — Элизабет — в Италии живет. Это нормально. У меня же все в порядке! Я еще о себе позаботиться могу да и не нуждаюсь — до этого не дойдет! Моя Железная Ворона — при мне. Такая шальная миллионерша, всем довольна.

Верно говорят, что в старости хорошо вспоминается лишь то, что в детстве было, и то, что минуту назад. Посредине — пустота. Ничего не поделаешь.