Виль Липатов - Письма из Тольятти

– Папуля! – радостно вскрикивает потерявшая бдительность Галя Чистова и даже в зеркало поглядеть забывает. – Папуля – собственной персоной – пришел!

У Папули цветут на щеках красные пятна величиной с блюдечко для варенья, глаза возбужденно блестят, рабочую одежду он сменил на серовато-черный строговатый костюм, галстук – отменно модный, туфли – зеркала. Красив, элегантен, изыскан даже, этот долгожданный Папуля! А от армейской выправки, от командирской строгости не осталось и следа.

– Нападающие и защитники, уважаемый вратарь, – торжественно и непривычно взволнованно восклицает Папуля. – Команда «Загни гвоздь»! Вашего мизерного интеллектишки, вашей смекалки и худенькой интуиции не хватит даже на сотую часть того, чтобы догадаться, что со мной час назад произошло! Это что? Это коробка замечательных куйбышевских конфет – лучших в СССР. А кому она будет выдана, прежде чем к ней приступят все остальные? Тому, кто догадается, что со мной случилось… Ну-ка, команда «Загни гвоздь», что исторически важного произошло?

Пауза. Кашель. Пожимание плечами, любопытное хмыканье, и девичьи взгляды на коробку на самом деле уникальных и превкусных куйбышевских конфет.

– Граф Калиостро, Мессинг – вот кто я! – после некоторого молчания басит с подоконника Слава Меньшиков. – Гони сюда конфеты, гони, варвар!

– Да ты сначала…

– Ни слова, Папуля, ни звука… После обзорной лекции по теормеханике ты Павла Игоревича, то бишь лектора, на лестнице споймал, на колени перед ним брякнулся и уговорил его тут же, в соседней крохотной аудитории, принять у тебя досрочно экзамен, ибо ты, Папуля, родной дом с открытыми глазами видишь и об отпуске даже в тот момент грезишь, когда Сашку за плохо затянутую гайку разносишь… Ну, гони конфеты, не разевай рот, Папуля! Девушки, мальчики, товарищи писатели, прошу обратить внимание не девятирублевые конфеты – пальчики оближете… Папуля, садитесь, вы мне больше не нужны!

Папуля первым охотно хохочет, хотя его разоблачили с обидно-иронической легкостью; смеется навзрыд и вся прочая аудитория, а особенно охочий до смеха Саша Фотиев хохочет до колик в животе. Когда же конфеты съедаются, Папулю быстренько вводят в курс дела – разъясняют, с чего сыр-бор разгорелся, откуда полемическая страсть возникала, кто «за», кто «контра» и по какому поводу.

После удачи с теоретической механикой Папуля разговорчив, возбужден, склонен до дискуссий и в наш разговор охотно вмешивается, а мы… Мы на своем стоим:

– Андрей Андреевич, Папуля, отчего вас прозвали Четырежды коронованным? Отвечайте, о вы, досрочно снявший с плеч теормеханику!

– Минуточку, товарищи, минуточку! – увлеченный другим, отмахивается Папуля. – Если я правильно понял ребят, то нас интересуют не только причины благоприятного микроклимата в нашей бригаде, то бишь в команде «Загни гвоздь», но и другие, сугубо теоретические вопросы…

Он по-прежнему взволнован удачей и воодушевлен, и строй речи у него еще, если можно выразиться, по-прежнему экзаменационный.

– Итак, мне чудится, что полемика развернулась вокруг наикрупнейшего вопроса – как сопоставить и совместить благополучие индивидуума с благополучием других, то есть коллектива. Человек и коллектив – не так ли стоит вопрос? Так? Моменто – так выражаются наши друзья-итальянцы… Папулю слушают так охотно, как велеречивого лектора, разглагольствующего на тему «Любовь и дружба в нашем обществе», и даже мастер Юрий Семенович Хлопов вперяет в Папулю тускловато-грустный взгляд.

– Статью Роже Гиберта в «Ла ви увриер» мы читывали, его комплименты в наш адрес принимаем, но Гиберт забывает об одной наиважнейшей вещи! – горячится Папуля. – Вот мы, сидящие перед вами, рожденные в пятидесятые годы и в конце сороковых годов, невольно для себя воспитаны так, что способны стимулы для работы на общество воспринимать как личную, индивидуальную потребность… Перевожу на простачка! Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать, а ведь мы выросли в обществе, где все трудятся…

– В точку, Папуля, – серьезно поддерживает его Вера Федосеева. – Судак клюнул – не упусти!

– Постараюсь, Вера, – обещает Папуля. – Нам ведь вот что важно – все вокруг меня работали с тех пор, когда я под стол ходить пешком перестал и выводы делать научился… Отец и мать работают, да и хорошо, знаете ли, работают, соседи по дому на завод в седьмом часу укатывают, весь город, короче, трудится, и мне, мальчонке, это с младых ногтей кажется таким же естественным, как дышать, есть, спать, умываться… А ведь в обществе Роже Гиберта полным-полно официально от труда освобожденных субчиков – рантье, бездельники-наследники, жучки с бегов, спекулянты и так далее… Вот он, Роже Гиберт, наш искренний, кстати, поклонник, и поражен тем, что мы не можем без общественно полезного труда существовать… Пусть это звучит преувеличенно-торжественно, но наш брат привык и стремится реально отрабатывать свое собственное право на существование, а без ежедневно приносимой пользы для общества права у человека на счастливое существование нет и быть не может… Вот! Я лекцию прочел – прошу простить за сие безобразие… Слава, подвинься, рядом с тобой сяду, чтобы охладиться… О, дождишко-то кончился, и звезды во все лопатки сверкают – в воскресенье, граждане, всей когортой валим на пляж…