Елена Сазанович - Предпоследний день грусти

Мой отец никуда не уехал. Никуда не исчез. И не умер, к счастью, тоже. Он довольно скоро после смерти матери обзавелся семьей. И уже для другой семьи был прекрасным отцом и мужем. Он мало пил. Много зарабатывал. И у него уже не было меня и моей мамы. И в своем благополучии он оставался несчастным. Ему не портили жизнь. В отличие от моей мамы.

Его просто сделали несчастливым. В отличие от моей мамы.

После смерти матери я долго не встречалась с отцом. И не потому. Что я его в чем-то посмела обвинять. Просто у меня ни разу не возникло желание его увидеть. Может быть, именно потому, что я его сильно любила. И теперь, когда мои чувства улеглись и несколько притупились. Я не хотела обижать папу своей фальшивой любовью. Я прекрасно знала, что он несчастлив. И единственное его утешение. Это его прошлое. Я в прошлом. И моя непутевая мама – в прошлом.

… Отец открыл дверь. Очень похудевший, очень постаревший и даже как-то поблекший. Но по-прежнему очень дорогой. И только его светлые открытые глаза не могли скрыть теплоту. И доброту. И по ним я узнала своего прежнего отца.

– Здравствую, папа, – я прильнула к его груди. И он, как в далеком детстве, потрепал меня по щеке. И притворно удивился.

– Как ты вымахала, Люська. И в кого ты такая длинная! Ну, что измеряем твой рост на обоях? – и он постарался мне ободряюще подмигнуть.

Я отрицательно покачала гловой.

– Увы, папа. На сей раз я тебя разочарую. Я не выросла ни на миллиметр. Я остановилась на месте. Твоя дочь уже не растет, а стареет. А когда-нибудь она. Стройная и длинная. Станет скрюченной и маленькой. И тебе придется с этим смириться.

– Я с этим, Люська, никогда не смирюсь. Тебя не возьмет старость.

Как и мою маму. Хотела добавить я. Но вовремя воздержалась от лишних слов. Я не знала, хочет ли отец слышать о моей матери.

Мы сидели с ним на маленькой пошарпанной кухоньке. Правда довольно чистой и прибранной. Что говорило о хорошей хозяйке. Мы сидели и пили коньяк. Дешевый. Невкусный. И этот коньяк мне тоже чем-то напоминал отца. И мне было грустно до слез. Но я хохотала. Умело притворяясь. Я старалась, как и в детстве. Рассмешить отца. Я учила его эпикурейским замашкам. И закатив от удовольствия глаза. Смаковала, причмокивая горький, резкий напиток. Пахнущий лосьеном. Но я при этом блаженно шептала:

– Нектар Богов… Пейте нектары Богов… И вам обеспечена красота и здоровье. Правда мы не ручаемся за вашу мораль…

Отец искренне смеялся моим, довольно безвкусным, шуткам. И лицо его молодело. И лицо его светлело. И это делало нашу встречу более легкой. Более непринужденной… И я знала, что он так хочет говорить о маме. И я, как в детстве, оттягивала разговор. Но уже не от желания помучить его. А от желания его уберечь.

– Я знаю, – наконец решился отец. – Ты была там. Тогда. В день ее смерти. Она очень мучалась?

– Что ты? Это не так! Она очень мужественно себя вела.

– Я не верю. Она так любила жизнь. И все, что с ней связано…

– Она искренне раскаялась перед смертью, папа. И ты знаешь, даже, по-моему, искренне поверила в Бога.

– Да? – отец удивился. – Это так странно. Ей трудно было поверить в Бога. Она всегда боялась даже разговоров об этом. Но, если это действительно так, как ты говоришь. Меня это очень радует. Значит, ее муки были не столь страшны.

Лицо отца внезапно помрачнело. И он со всей силы сжал кулаки.

– И все-таки я не могу простить ей это письмо. Не могу! И никогда не прощу! Я наизусть помню его… Хочешь, я тебе его… Дрянь она все-таки была!

– Папа, ну, мой милый, дорогой папа. Ты не можешь так говорить о моей матере. О человеке, которого мы с тобой на самом деле очень любили, – и я нежно погладила отца по плечу.

Он словно опомнился. Встрепенулся. И открыто посмотрел мне в глаза.

– Люська, только не отводи взгляд. И скажи мне честно. Ты должна мне сказать все честно.

– Я тебе старалась никогда не лгать. И ты это знаешь, – ответила я. Но мое сердце невольно сжалось. Мое сердце чувствовало, что сейчас придется солгать.

– Ну, тогда ответь… Тогда. На море… Много лет назад… Когда еще был жив этот отвратительный кот Жан… Скажи, тогда мама была не одна?

Я не отвела взгляд. И честными глазами смотрела на отца.

– Одна, пап. Успокойся. Мама была одна.

И папа успокоился. Он, как всегда, мне поверил. Или очень хотел поверить.

Я решительно перевела разговор на другое.

– Покажи мне ее фотографию, папа.

– Что? Какую фотографию? – отец рассеянно сморел на меня. – Ах, ее! Нет, что ты! Тебе она не понравится! Она не может сравниться с Катей. Никто не может сравниться с твоей мамой, – уже громко и уверенно повторил отец. Но тут же его голос понизился. – Хотя… Причем тут сравнения. Она просто другая. Но она прекрасная хозяйка. И жена, – прибавил он уже совсем неуверенно. И покраснел. – Она такая обыкновенная.