Канта Ибрагимов - Стигал

Однако путь к вершине, как и сама жизнь, оказался совсем не легким и не близким. Но я бежал, я летел, я катился, особенно поначалу, когда был спуск к реке и я попал в густой, темный, хвойный лес, и здесь я едва-едва уловил преследовавший меня лай собак. Лишь на мгновение я остановился, лишь на мгновение я испугался, призадумался и, вспомнив зону и карьер – как ад, я вновь побежал, еще быстрее побежал. И я не чувствовал себя преследуемой дичью и о собаках я особо не думал, потому что я уже слышал приятное журчание реки: она не вся промерзла. А за рекой собаки меня не достанут, и там, я думал, до вершины рукой подать. Я уже был в широченном русле реки. Уже выискивал брод, как бы по камням и льду перейти, как лай усилился – собак спустили с поводков. Овчарки две. Знакомые. Первый – здоровый, крепкий кобель, говорили, что смесь овчарки и волка. А вторая значительно отстает, больше лает. И здесь я знал, что поодиночке с ними справлюсь. Тщательно увесистый камень подбирал и думал, кобель испугается, а он сходу – в прыжок, как обучили, – и к горлу. Мне руку прилично прокусил, а череп у него такой крепкий, аж камень разбился. И я приготовился вторую встречать, но здесь примеси волчьей крови нет. Стала передо мной, хвостом повела, поскулила и по своему же следу обратно побежала. А я бросился к реке. Прыгал с камня на камень, скользил, по пояс промок, но это не могло остановить движение. Я специально не употребляю слово «бегство» или «побег». Потому что я не убегал, а, напротив, бежал навстречу – навстречу миру, свободе, жизни! Но подъем был лишь на вид легкий, близкий, простой. Все в жизни обманчиво: и вершина порой казалась недостижимой, порой совсем исчезала из вида, порой даже, казалось, удалялась. И становилось все тяжелее и тяжелее, и склон все круче и круче, а ветер и мороз все крепчают и крепчают, я должен был отдохнуть, ведь устал, проголодался. Но лишь раз я остановился отдышаться, осмотрелся – пожалел. Далеко внизу, по моему следу, как блохи по шву, карабкаются черти-охранники, хотят меня вновь в свой ад затащить. Нет! Более я не останавливался, я не уставал, потому что я хотел, я мечтал, я жаждал хотя бы раз побывать на вершине. На вершине моего мира, моих иллюзий и моих грез!

И казалось – вот вершина! Я взбирался, карабкался, полз. А вершина – еще выше. И я вновь, не уставая, шел, шел вверх, и вновь только вверх. И вновь еще выше вершина. И тогда я еще быстрее и упорнее шел, зная, что осталось немного, еще немного потерпеть, превозмочь себя – ведь оно того стоит. И я не разочаровался! Такой вид, такой простор, такой ветер, такая свобода – и выше ничего и никого, лишь солнце. И этих чертей не видно, ни души не видно. Огромный, бесконечный и прекрасный вид. Большая, важная река – Печора. Притоки к ней. Леса! Простор! Вселенная, весь мир!

Я ликовал, я прыгал, танцевал, орал. Однако и солнце устало, стало садиться, и я сел, сел, как учил меня учитель, в позе лотоса – ноги под себя, чтобы холод не проникал. А с закатом мороз стал крепчать, ветер еще более усилился и мир потускнел, посерел, стал совсем однотонным, мрачноватым, лишь поймы рек еще понемногу светятся. Напоследок солнце о землю уперлось, зависло, как бы задержалось, навсегда прощаясь со мной. И, наверное, поэтому этот закат, как финал любого торжества, был восхитителен, незабываем и неповторим… Солнце ушло, и жизнь прошла – и у виска холодный ствол карабина. Я встать не мог – ноги не мои, затекли, замерзли, хотели навсегда к вершине примерзнуть. Оторвали, в карьер, в ад потащили. Навсегда. Судьба…

После этого меня этапировали в Пермь, уже как злостного рецидивиста посадили в одиночку, в очень маленькую, сырую, холодную камеру. Кормили скверно. Лишь два раза в неделю выводили на воздух, и там я был один. Поначалу показалось очень тяжело, но мои упражнения, кажется, меня спасали. К тому же я был молод – выдержал сто дней, после которых был суд, точнее показуха. Мне приписали побег – докинули еще семь лет строгого режима. После маленькой камеры – зона, конечно, не курорт, хотя я и не знаю, что такое курорт, но почти вольная жизнь. Правда, и здесь пришлось немного побороться, так сказать, добиться положенного места «под солнцем». Но я уже по статусу рецидивист, а по духу – жесткий, жестокий и мстительный. Но последнее только с теми, кто встал на пути и кто, по-моему мнению, вел себя не по-мужски и, скажем так, несправедливо. Так, я навел справки о тех пятерых, кто меня на Печоре преследовал. Оказывается, никто из них не смог из-под лавины вылезти, и никто их не пытался спасти. Лишь по весне, случайно, нашли их останки, уже обглоданные зверьем. Кстати, начальника караула карьера я простил, потому что когда меня с вершины доставили, скрытно от всех он пожал мне руку. А вот начальника зоны, который всю эту бузу, видимо, за деньги зэков организовал – продался, я не пожалел. Во время следствия, как мог, все на него слил. А время военное, тяжелое, всюду поиск врагов, шпионов, диверсантов, саботажников и предателей. И всюду, даже по аресту подлеца, план нужен. И бесплатная рабочая сила нужна. Словом, может, из-за меня, а скорее он и был дрянью – большевик-убийца, этого начальника посадили. И зона у него особая, ментовская, но у меня и туда ходоки были – маляву послал, его и оприходовали. А как иначе? А иначе и быть не могло. Время голодное, очень голодное. Кругом горе, смерть, хаос и господство самых мерзких в человеческой цивилизации идеологий – большевизма, как и равного ему – фашизма. И если даже на воле людям жить нелегко, то, представь, каково на зоне? Как говорится, с волками жить – по волчьи выть. Или тебя или ты: то есть быть или не быть. И конечно, можно или быть, или прикинуться серой мышью и как-то выжить. Однако для чеченца это непросто. Это я в двух словах не смогу объяснить, да и иначе не смогу – скажу лишь так, мы, к счастью или несчастью, не знали и не воспринимали крепостное право, а власть большевиков – это еще более худшая форма крепостничества, осовеченное крепостничество. В этом социуме наше существование могло быть лишь на грани выживания. Хотя к любым условиям надо приспосабливаться, надо терпеть и кое-что, что принципиально, – в первую очередь адаты и язык – нужно сохранить, а остальное можно поменять, принять и, как остальные, жить. Наверное, тогда моя жизнь сложилась бы иначе… Правда, я ни о чем не жалею. И ленинский принцип – «шаг вперед, два шага назад» – я никогда не применял. Я всегда и до конца стоял на своем и шел только вперед, хотя и оказался к концу жизни в одиночестве. Судьба. И повторю, я не жалею, мне ни за что не стыдно. Хотя чувство вины есть – братьев не сберег. Их обоих в начале войны прямо из детдома отправили в военное училище, потом разбросали по фронтам. Младший пропал в самом начале сорок второго. И даже после войны меня пару раз по этому поводу допрашивали – есть ли у меня какая-либо информация о нем… Потому что была версия, что он попал в плен, бежал и живет то ли в Северной, то ли в Южной Америке. И я по этому поводу даже мечтал: Советский Союз рано или поздно рухнет (не может такое рабство вечно существовать), меня освободят, и я обязательно отсюда уеду к брату. Отдохну на берегу теплого океана и вернусь умирать на Кавказ, в родную Чечню, в мои горы. Однако в 1971 году пришло послание: во время раскопок под Киевом нашли могилу, а там в пустой гильзе – записка: «Брату Зебе Дадуеву от ст. лейтенанта Дадуева…».