Елена Колина - Питерская принцесса

– Берта! – время от времени кричал он.

Берта Семеновна прибегала и вставала перед столом во всегдашней позе почтительного внимания.

– Берта! Ребенок – гений!

Маше позволялось все, о чем когда-то маленький Юра не мог даже помыслить. Бабушка никогда не ходила в церковь, никогда не говорила с Машей о Боге, но в изголовье ее кровати стояла черно-серебряная икона-складень. И молилась она каждый день, а Маша изо дня в день наблюдала за бабушкиной молитвой. Это было высшей степенью любовного доверия к внучке. Правда, Берта Семеновна опомнилась, услышав однажды, как пятилетняя Маша, словно считалку, бормочет перед сном «Отче наш», и с тех пор никогда больше не молилась при внучке.

Маше разрешалось даже забежать к спящему Деду в кабинет, даже сидеть на коленях у Сергея Ивановича, когда он принимал аспирантов. Что может быть позволено больше этого, Дед и Бабушка и представить не могли. В кабинете были книжные полки до потолка, у Дедова письменного стола под углом друг к другу стояли два старых кресла для... гостями приходящих нельзя было назвать, посетителями тоже... над правым креслом угрожающе прямо над головой сидящего кренилась полка, на которой стояли золоченые тома энциклопедического словаря, почему-то с шестьдесят восьмого по восемьдесят второй.

Сидящий в левом кресле всегда смотрел только на Деда с Машей на коленях, а в правом – опасливо поглядывал на полку на всякий случай. Маша всегда успокаивала: мол, не бойтесь, не упадет, здесь столько народу до вас сидело, и все живы остались. Дед довольно хмурился, покашливал. У аспирантов в глазах сияло обожание. На лицах кандидатов наук читалось страстное желание с Дедовой помощью стать докторами. Самим докторам наук тоже многое бывало нужно – отзыв на книгу, поддержка на ученом совете и так далее... Если у дяди Володи Любинского или дяди Алеши Васильева возникали проблемы, например назначенную встречу перенести, то сначала через шкаф Машу вызывали в родительскую квартиру, а затем, уже с поручением, опять через шкаф, она отправлялась обратно к Деду. Так и курсировала, преисполненная сознанием собственной важности. Почтительная зависимость окружала Деда, а вместе с ним и Машу, дедушкину внучку.

– Ну, Принцесса, ты у нас теперь кинозвезда! – басил Володя Любинский, танком передвигаясь по узкому ему в плечах и в животе коридорчику. За ним, перебирая сухими ножками, семенила Аллочка Васильева. Алеша Васильев не так давно умер от инфаркта. Год и два месяца назад плакал навзрыд Володя Любинский, плакал Юрий Сергеевич, с удивленными слезами смотрели на могилу Алеши, «своего» мальчика, Берта Семеновна и Сергей Иванович.

Алеша Васильев был единственным из «мальчиков», включая и его собственного сына, кем Сергей Иванович всегда был полностью доволен. После защиты кандидатской Алеша преподавал. Руководителем его докторской был профессор, тоже бывший ученик Сергея Ивановича, в своей научной карьере Алеша полностью зависел от Сергея Ивановича. Издали совместно два учебника, Сергей Иванович собирался пробить ему профессорское звание и заведование кафедрой. Так что Алеша «остался в семье».

Володя Любинский ушел из науки в производство, и, хотя Любинскому тоже необходимо было научное покровительство Сергея Ивановича, все же чистые производственники – это не ученые, второй сорт.

С сыном Сергею Ивановичу было еще более мучительно. В части научной карьеры сын вроде бы оправдал его ожидания. Кандидатскую защитил так легко, будто получил школьный аттестат. Затем увлекся модным математическим моделированием, и очень легко и быстро. Затем, не мучительно, как полагалось и как было у Алеши Васильева, а неположенно быстро защитил и докторскую, стал доктором уже не химических, а математических наук. Сергей Иванович даже обвинял сына в том, что тот пользуется его именем. Не впрямую, конечно, но имя Сергея Ивановича Раевского в научном мире безусловно сыграло свою роль. Внутренний разлад отца с сыном никого не касался, а вот что Юрий Раевский – сын самого Сергея Ивановича Раевского, знали все, кому положено было знать.