Калин Терзийски - Безумие

— Именно так! — передразнил меня доктор Г. -У вас все проходит мимо ушей. Но ничего. Мой долг обратить ваше внимание на этот феномен. Ха-ха! На этот дихотомический феномен. Ха-ха-ха. Мой долг перенастроить вашу когнитивную функцию на изучение феномена под названием: сортир. Так что — извольте! Смотрите и учитесь! Потому как незаменимых у нас тут нет. И вам всегда могут указать на дверь. А теперь идите, хватит болтать, пора и дело делать! И подумайте хорошенько! Вперед!

С этим напутствием, адресованным всей компании слушавших его молодых врачей, доктор Г. удалился — вместе со своим поношенным халатом, огромными тяжелыми очками, агрессивно выпирающим животом, а также — с секатором для подрезания веток, который по дороге из корпуса он пускал в ход, облагораживая встречные кусты в парке, перед тем как нырнуть в глубины своего уютного и одновременно грозного кабинета, увешанного иконами.

Кто может стучать днем так, что даже кузнечики во дворе перестают истерично пиликать и затихают, прислушиваясь? Стоял август, и в послеобеденные часы над громадой Больницы опускалось облако тишины. Она была такой густой и томительной, что даже неодушевленные предметы — и те начинали двигаться медленнее.

А я сидел за компьютером, убивал солдатиков в синей форме и страдал от невыносимой скуки. Нет, это была не скука. Когда мне было скучать в сумасшедшем доме? Ведь я уже полчаса как был дежурным врачом, единственным врачом на всю огромную Больницу — и до завтрашнего утра. Я сидел, как паук в центре паутины. И чувствовал, что по углам моей паутины что-то происходит. Или, возможно, должно произойти, что еще хуже.

Вот и сейчас кто-то стучался в стекло задней входной двери.

Кабинет дежурного врача находился в удобном месте — на втором этаже. С улицы к нему вела лестница — старая, и уютно поросшая мхом и плесенью, как и вся больница. В десяти метрах от нее начинался крутой откос — это были первые предгорья Стара планины (почти каждый раз, когда я вспоминал о них, мне делалось тепло и приятно). А вот там — больничный забор. Из обычной проволочной сетки.

Мгновение назад кто-то преодолел все эти препятствия. Прошел в тихие послеобеденные часы между отделениями, забитыми похрапывающими телами моих братьев-пациентов: шизофреников и маньяков, олигофренов и страдающих деменцией, лежащих с набитыми макаронами животами. Кто-то проскользнул мимо них, наверняка посмотрел наверх, на первые уступы Стара планины, и поднялся по лестнице. А сейчас бряцал что есть мочи в стеклянную дверь.

М-да. Не стучал, а именно бряцал. Такой звук получается, когда стучишь связкой ключей. Если, скажем, стучать кольцом, то звук проще и острее. Сейчас это бряцание звучало особенно тревожно.

Кто бы это мог рваться так испуганно? Я выждал целых две минуты — не шел открывать. В психиатрии дела делаются именно так. И я уже научился не вскакивать, не бежать… или нет, я бежал, но скорее в шутку, а вообще я никогда не спешил, в нашем деле нет ничего срочного. В психиатрии не стоит особенно спешить. Вот я и стал медленным и неповоротливым.

Только изредка, когда в моих молодых мышцах накапливались отравляющая сила и напряжение, которые, мне кажется, наиболее удачно передает турецкое слово «саклет» [16] Турецкое слово для обозначения особого вида внутренней неудовлетворенности, досады. , только тогда я резко подскакивал или с силой хлопал дверью. Так моя энергия находила выход, а потом я снова становился неповоротливым сельским врачом, влекомым мутным потоком времени.

Вот и сейчас, три минуты я слушал досадный стук в дверь, к которому как будто добавился какой-то слабый, тревожный крик, потом резко вскочил с места, сделал пять шагов и порывистым движением распахнул дверь.

За дверью стояла женщина — светловолосая и испуганная. Я всегда разделял людей на своих и чужих, на таких, к которым я испытывал симпатию, и на тех, кто меня отталкивал. Эта женщина выглядела интеллигентной и образованной, и я принял ее в разряд «своих». Она была так испугана, что покачивалась. Вперед — назад, вперед — назад. В руке она сжимала большую связку ключей, которыми, видимо, и стучала в запертую, как ей казалось, дверь.

Я удобно расположил в проеме двери свое восьмидесятикилограммовое полнеющее тело и слегка выпятил грудь, приняв позу врача, которого не могут напугать никакие волнения, болезни и даже смерть.

— Добрый день, чем могу помочь? — медленно и спокойно спросил я.