Анна Лихтикман - Поезд пишет пароходу

В последнее время она ластилась ко мне, как кошка. Помогала донести до комнаты сумку, когда я возвращалась из лавки, выхватывала у меня из рук палку, пока я ковыряла ключом в замке. О, как она вытягивала шею, чтобы заглянуть в комнату, а я ликовала: плотная штора в проеме двери надежно закрывала обзор. Отдельное удовольствие я испытывала оттого, что вешать такую штору на дверь я научилась именно у тех, на кого Уриэлла мечтала походить: у киношников. В киношколе, где работала моя мать, такие вот плотные черные полотнища прикрывали вход в студию.

Мне был знаком и взгляд Уриэллы — профессиональный взгляд оператора, но когда она смотрела на меня, было в ее глазах еще кое-что. Она впивалась в каждую из моих морщин, но словно продолжала искать дальше, и наконец я поняла, что она ищет: историю. Смешные случаи, романы, вскользь упомянутые афоризмы, услышанные от именитых современников, курьезы, закулисные байки — старые актрисы умеют иногда выложить их на стол, словно изящные мелкие вещицы из сумочки. Но Уриэлле нужно не это. Ей нужна история, которая, словно гиря, ляжет на чашу весов и уравновесит мои морщины — на меньшее Уриэлла не согласна.

Старуха на фото — это всегда нонсенс. Если старое лицо и возникнет где-нибудь на фотовыставке, то будет смотреться там как пейзаж. Овраги и рытвины морщин, сама их подробность выдают ужас фотографа, детское замирание восторга перед разрушительной силой стихии. Совсем другое дело — фото старухи, венчающее подробную газетную статью о ее жизни. У этой счастливицы есть право голоса, и ее морщины никогда уже не будут пустыней, пересеченной оврагами. Уриэлла не могла решить, делать из меня портрет или пейзаж, и потому вначале вела себя надменно, как чиновник, ожидающий взятки. Но я не спешила нести ей свою историю, и она сломалась.

«Никогда не фотографируйся, если ты в плохом настроении или устала, — говорила моя мама. — Никогда не храни неудачные фотографии». Сейчас я бы добавила к этому еще одну заповедь: не позволяй никому рассказывать за тебя твою историю. Уриэлла словно чувствует это и так и норовит пробраться поближе и поймать меня в объектив. Так уж работают инстинкты хищника: стоит ему увидеть, как что-то метнулось в кустах, — и он кидается в погоню.

Вокруг нас происходят тысячи историй — это банальное утверждение, оно вряд ли кого-нибудь удивит. Но как это волнует, когда вдруг вообразишь, что сейчас, вот в этот момент, возможно, начинается или заканчивается чья-то история.

Это воспоминание — то немногое, чем я все еще владею. Иногда мне кажется, что оно выцвело, словно старая фотография, а иногда я думаю, что это яркое солнце того лета выбеливало все, сглаживая детали, и осталась только белая дорога, белое от жары небо и две фигуры в белых платьях.

Мы с мамой стоим на обочине и ждем, что кто-нибудь нас подвезет. Моя мать еще не знает, что начинается история, которая продлится лишь несколько летних месяцев, а потом — умрет, но спустя десятилетия вдруг снова воскреснет.

В тот год мы оказались на мели. Маленький театр-варьете, для которого мама постоянно перешивала костюмы, внезапно распался, а в школе искусств, где она подрабатывала натурщицей, спустя пару месяцев должны были начаться каникулы. Был у мамы еще один вид заработка, но этот уж и вовсе редкий: изредка она снималась в каком-нибудь фильме в эпизодах. Зато, если фильм был студенческим, то ее приглашали на главную роль. Вначале я была слишком мала, чтобы понять те фильмы; запомнились лишь первые кадры, которые мельтешат, словно ночная бабочка, настойчиво бьющая в стекло серыми крыльями.

Теперь-то я знаю, что Эстер Долев, моя мама, принадлежала к особой касте актеров, которые, как маленькие планеты, крутятся на периферии мира кино, и соскочить с этой несчастливой орбиты им так и не удается. Мама рассказывала мне, как упорно работала над дикцией, считая ее своей главной проблемой. Как-то раз она поехала в Хайфу на несколько дней, чтобы брать там уроки сценической речи, и упустила уникальную возможность попробоваться на главную роль в фильме, где героиня не произносила ни слова: она была немой от рождения. Почему ей не везло? Никто еще не мог ответить на этот вопрос. «Всегда будут рождаться люди, чья кожа особым образом отражает свет». Такова была и моя мама, я помню, что даже незнакомые люди, не знающие о ее принадлежности к миру кино, часто подходили к ней прямо на улице, приглашая на съемки. Но для того, чтобы получить главную роль в настоящем фильме, этого света почему-то недоставало. Во многих студенческих фильмах мама снялась бесплатно. «Это шанс, Мушка, — говорила она. — На показы приходят настоящие режиссеры, так они увидят мою работу». Кроме того, кто-нибудь из студентов сам мог через несколько лет стать настоящим режиссером и пригласить маму на главную роль — это вслух не говорилось, но витало над каждой съемочной площадкой. Лишь став взрослой, я поняла, сколько горечи крылось за этой надеждой. В фильмах студентов киношколы мама обычно была лирической героиней. Поначалу эти юные режиссеры были ее сверстниками, потом разница в возрасте увеличилась. Они по-прежнему были студентами, а мама старела. Она не выглядела на свои годы, а играла при этом лучше девиц с актерского отделения, поэтому приглашали ее. Но когда те начинающие режиссеры стали по-настоящему знамениты, то сняли в своих фильмах молодых актрис — худых, модных, мальчишески-дерзких.