Анна Лихтикман - Поезд пишет пароходу

— Мальчики, — заговорили тетки, — а давайте пройдем вместе. Там пускают только с детьми. Давайте сделаем вид, будто вы — наши дети.

Почему только с детьми, мы тогда не стали спрашивать. Наверное, решили, что это условие — просто еще одно из правил взрослого мира, которое мы поймем, когда вырастем. Но вот я вырос — и так и не понял почему. Иностранцы на корабле боялись портовой шпаны и потому пускали только солидных и семейных? Или, может, они опасались, что кто-то захочет спрятаться на их судне и уплыть за границу? Или, может, и правда любили детей и хотели, чтобы мы запомнили их чудной кораблик? Я уже много лет верчу эту историю в голове и так и эдак, а ответа не нахожу.

Софии Ротару взяли каждого из нас за руку и подвели к самой корме. Никогда еще я не стоял так близко от железного тела корабля. Я чувствовал запах разогретой масляной краски от кормы, на которой подрагивали золотые пауки водяных бликов. А теперь — вперед. Софии Ротару, смеясь, перешагивали на кораблик и протягивали нам руки. Легко сказать, они-то — перешагивали, а нам пришлось перепрыгивать широкую полосу черной воды. Я оказался на железном полу, выкрашенном желтой краской, и сразу почувствовал ногами водную ненадежность. Пути назад не было. Ведомые капитаном, мы спустились вниз по железной лесенке. Теперь мы шли по длинному и узкому коридору.

Вдруг я осознал, что никто-никто из близких не знает, где мы находимся. Что мы скажем маме и тете, если, выйдя из кинотеатра, они не найдут нас на набережной? Скажем, что были на экскурсии по иностранному кораблю. Но пока что никакой экскурсии не было. Мы просто шли за капитаном, который больше был похож на сторожа. Сейчас я видел только его затылок и руки, сложенные за спиной. Пальцы у него тоже были желтоватые, и в этих желтых и неровных, похожих на стручки арахиса, пальцах покачивался ключ с брелоком. Я присмотрелся — это был красный брелок с надписью «Кока-Кола». «Шпион… Заманит значком, кока-колой», — вспомнил я слова Вали. А здесь — брелок с кока-колой. Нет, никто нас не заманивал, я был уверен. Просто сюда пускали только с детьми. А где они, кстати, дети? Следом за арахисовым капитаном по коридорчику шли только мы с Софиями Ротару да еще несколько человек. Детей среди них не было. Самыми молодыми были парень и девушка — хиппи, но какие же это дети? Я оглянулся на Леньку, и тут же споткнулся об что-то, и чудом не упал.

— Ты чего?! — Ленька толкал меня вперед. — Давай не тормози. «Я не успел разглядеть, что это была за штука, о которую я споткнулся, как вдруг меня осенило: люк! Это кораблик с двойным дном, возможно, мы пройдем еще чуть дальше, а потом попросту провалимся. Этот кораблик прислал отец — человек с двойным дном, шпион. Теперь он стоит на каком-нибудь причале, курит и ждет.

— Заснул, что ли? — Ленька снова толкал меня вперед. — Интересно, где у них тут радиорубка? А еще должны быть кубрики, кают-компания — я читал, — разглагольствовал Леня, а я глаз не мог оторвать от пола.

Возможно, настоящий люк — невидим. Ступим на какую-нибудь плиту, а она ррраз — и перевернется, и мы упадем в трюм. Я пытался почувствовать пустоту под ногами, но ощущал только гулкость железного пола, теперь она неприятно отдавала в ступни. И тут я увидел впереди еще один люк — вот это уж точно он.

— Эй, ну что же ты плетешься!? — подгонял Ленька (остальные уже дошли до конца коридора и свернули за угол; они ничего не услышат — пронеслось в голове).

— Я не плетусь, — сказал я и не узнал свой голос — он был звонким и ломким. — Видишь люк? Кто наступит — тот козел! — Я опять не узнал свой голос. У него появилось муторное обморочное эхо — так бывает, когда слышишь себя во сне. Потом я разбежался и перепрыгнул. Леня перепрыгнул тоже. Мы повернули за угол, поднялись по лесенке, жмурясь от солнечного света, вновь ступили на желтый пол палубы. (Других посетителей мы уже не встретили, и две Софии Ротару тоже куда-то исчезли, то ли вышли раньше, то ли — кто знает? — может, их-то как раз и похитили.) Коротышка щелкнул арахисовыми пальцами, улыбнулся — мы перепрыгнули на набережную, на надежный теплый асфальт.

Все детство я вспоминал этот случай. Может, будь на моем месте другой мальчик — посмелее и поглупее — он не испугался бы, а обрадовался? Может, он затаился бы там, на корабле, и отправился в настоящее плавание? Может, проплыв полсвета, судно остановилось бы у ночного причала, на котором курил отец? Нет, конечно же, нет, — я не верил в сказки, не верю и сейчас. Сейчас я досадую на другое. Когда мы проходили там, по узкому коридору, одна из дверей была приоткрыта. В каюте был занавешен иллюминатор, и электрический свет внутри полностью отрицал солнечный день снаружи. Все это мелькнуло лишь на секунду, мы уже шли дальше — но отпечаталось в памяти навсегда. Ярко-синий цвет стен каюты, китель, наброшенный на спинку стула (капитан — да — там все-таки был настоящий капитан, на том корабле!), письменный стол, заваленный бумагами, а на нем — неожиданное: деньги. На столе лежала распадающаяся пачка иностранных купюр, пугающих нарядным, сине-радужным отливом, словно шейка колибри. Тогда я увидел все это мимоходом, думая только о том, как бы не провалиться в люк, а сейчас мне так хотелось бы вновь заглянуть в ту дверь! Кто все-таки был капитаном? Из какой страны был кораблик, и что происходило в каюте с синими стенами? Мне так жаль этой упущенной комнаты, так жаль той тайны, которая мне не досталась!