Александр Бушковский - Праздник лишних орлов [сборник]

Когда мне было уже шестнадцать лет, я все еще любил приезжать в деревню к деду, погостить. Помочь ему подправить забор, поставить сети на мелкую рыбешку, посмотреть черно-белый телевизор перед сном. Бабушка моя к тому времени умерла. Дед ничему особенному меня не учил, ничем не занимал, просто разрешал делать все что угодно. Сам он что-нибудь неторопливо мастерил по хозяйству или просто курил папиросу на крыльце, а я садился в его лодку и уплывал один на середину озерка, по берегу которого стояли бурые деревенские избы. Лодка была легкая, самим дедом сшитая, а рукоятки весел блестели, отполированные его ладонями.

Лучше всего уплывалось летним вечером, на закате солнца. Иногда бывало так, что облаков на небе вовсе нет после ясного дня. Тогда ветер совсем стихал и озеро становилось стеклянным. Звуки деревни исчезали, оставаясь за ставнями и воротами. Петухи не кричали, коровы не мычали, тишина звенела в ушах. Даже птицы смолкали в лесу. Я сушил весла и смотрел, как за гору над озером садится солнце. Подножие горы опиралось на макушки синего прозрачного леса. А ее вершина сияла пурпурным, оранжевым, золотым огнем – и передо мной начинал безмолвно извергаться вулкан. Казалось, по склонам растекается дрожащая солнечная лава, и меня охватывал странный восторг. Темная вода собирала огненный свет с горы, отчего моя лодка вязла в медленно остывающей крови земли. Лес в зеркале воды был ярче настоящего, подсвеченный извержением заката. Розовые лучи из кратера растворялись в сиреневом небе, неподвижная, словно мертвая, вода пахла тиной и сырой травой. Звуков не было, в теплом воздухе настолько пропадало ощущение моего тела, что я впитывал эти секунды жизни не разумом, не органами чувств, даже не душой, а как во сне – взглядом извне и сразу же изнутри.

Я видел себя и всю картину мира другими глазами, откуда-то справа-сверху, к тому же явно не один. Я без слов разговаривал сам с собой, и мой невидимый голос звучал совершенно уверенно:

– Видишь, как бывает? А ты ведь еще даже не начал жить! Представляешь, как может быть хорошо!

– Зачем представлять? – перебивал я сам себя и еще кого-то, счастливого. – Куда уж лучше?

В то время я уже влюблялся, но это чувство не было похоже на влюбленность. Счастье любви тревожит, возбуждает, иногда заставляет лихорадочно искать продолжения. А гаснущий вулкан заката, исчезая, оставлял уверенную улыбку на моем лице, как будто я узнал самую важную тайну на свете. И вкус этой тайны еще долго стоял в горле, смешивался с запахом папиросы и теплого дерева крыльца, на котором дед курил, встречая меня и хитро улыбаясь. Дед тоже видел закат и знал эту тайну, тайну бесконечной и прекрасной жизни, о которой молчат и которую, если повезет, понимают без слов.

Мой дед был юнгой Северного флота. Он окончил школу юнг на Соловках и три года воевал в Баренцевом море зенитчиком на минном тральщике. Разминировал проходы для конвоев союзников, защищал их от немецких истребителей-бомбардировщиков с бомбами и пулеметами. После победы еще четыре года служил корабельным старшиной, всякого лиха видел, я думаю. Хотя очень мало рассказывал, видимо не желая меня пугать или ложно романтизировать. А может, не хотел ничего вспоминать. Но ходил всегда в тельняшке, после бани выпивал и, случалось, тихо пел, глотая слезы:

Мне бывало смешно, даже иногда раздражало. Особенно на Девятое мая, когда они со старым другом и сослуживцем Семеном, жившим через улицу, надевали на тельняшки пиджаки с медалями и вспоминали весь военно-морской репертуар. Казалось мне, это в них водка плачет. До вечера они пили «Русскую», курили «Беломор», пели, плакали, стучали кулаками по столу, а я терпел, слушал и думал: «Ладно, чего уж, все-таки старые люди…»

Больше двадцати лет прошло с тех пор, деревня гудит моторами, а дед давно умер. Умер легко, как мечтал. Так же, как его друг Семен, «с ног и в гроб». На сенокосе сел перекурить, привалился плечом к стогу и уснул. Я окликать, а он уж и не проснется никогда. И папироса погасла в железных зубах…

Я теперь сам узнал, что такое война и почему о ней не хочется говорить, а только втихаря плакать. И все лучше понимаю деда, а тайна бесконечной и прекрасной жизни до сих пор со мной.

Варлам после войны стал пить водку. До войны он рыбачил с отцом, а пока был в армии, отец утонул. Так и не нашли. Мать с горя запила, запил и Варлам. Кроме рыбной ловли, он ничего теперь не мог. К тому же больше в деревне делать было нечего. Работы не было. Одни пенсионеры и дачники, которые на зиму уезжают в город. А в город Варлам ехать не хотел.