Слоан Уилсон - Место летнего отдыха

– Теперь понятно, почему ты в сборной по боксу, – сказал Кен. – Плечи у тебя что надо.

– В общем-то мне не очень нравится заниматься боксом, – отреагировал Джон.

Он воспользовался первым же удобным моментом и помчался на пляж, где его ждала Молли. Им казалось проще уходить из дома по одному, чтобы встретиться где-нибудь без посторонних. Она сидела в голубом купальнике почти у самой кромки воды.

– Привет! – весело крикнул он еще на бегу. – Извини, что опоздал!

Опоздал он на целых три минуты. Улыбнувшись, она поднялась; ее волосы растрепались на ветру.

– Я не долго ждала, – призналась она.

Они пошли по пляжу в сторону от дома, привычно взявшись за руки; ветер подгонял их в спину. В конце пляжа у залива они остановились. Три лодки с рыбаками, промышлявшими ловлей креветок, направлялись в открытое море, борясь с волнами и начинающимся приливом. Над ними, словно огромный хоровод, кружилась стая чаек. Дальше по берегу во время последнего урагана вода проделала в песке большую выемку. Это место, отделенное от побережья крутыми обрывами, поросшими травой и низкорослыми пальмами, предполагало относительное уединение. Джон хотел предложить Молли пойти туда, но боялся, что она откажется и что, по всей вероятности, ее рука в его руке – просто проявление дружбы, далекое от желания уединиться с ним. Если он предложит ей направиться туда, думал он, она может отказаться и, наверное, спросит: «Зачем, Джонни?» Вполне вероятно, будет возмущена, шокирована, рассержена, поражена, вырвет свою руку из его навсегда, потому что он неправильно расценил ее товарищеский жест, а потом, разумеется, он будет стоять здесь, на берегу, и мямлить извинения, и разверзнется небо, и все мечты рухнут, и рассыпятся у ног, словно разбитое стекло. Разрываемый непреодолимым желанием остаться с ней наедине, подальше от глаз купающихся, отдыхающих и собирающих ракушки, и одновременно обуреваемый страхом разрушить все, что уже можно было считать верхом блаженства, он стоял, не смея вымолвить ни слова. Затем, с ощущением, что он делает огромную ставку в игре и рискует потерять все, он проговорил:

– Пойдем туда, посидим – там нет ветра.

– Пошли, – согласилась она.

Они зашли в амфитеатр из песка разрушенных дюн. Песок под ногами, местами светло-коричневый, где-то серый и даже белый, все еще носил ребристые следы волн. Оказавшись вдали от посторонних глаз, они сели в неловкой позе, спиной к покатому склону дюны, вытянув вперед ноги, все еще держа друг друга за руку, с напряжением и даже мукой, написанными на их лицах. Ему хотелось обнять ее за талию, прижать к себе, дотронуться до ее плеча, но им снова овладел страх, уже удвоенный. Может, и в самом деле она пришла сюда, чтобы скрыться от ветра. «Джонни! – скажет она, если он дотронется до нее. – Джонни Хантер, прекрати сейчас же! Что за глупости! Джонни, тебе должно быть стыдно!» Она может залепить ему пощечину, может с криком побежать по пляжу, призывая на помощь, может рассказать все своему отцу, обратиться в полицию; а самое худшее, она может почувствовать, что он вызывает у нее отвращение, что она его не любит. Если он попытается ее поцеловать, она в ужасе отпрянет от него, как от свиного рыла, и тогда, как он всегда и предполагал, станет ясно: в нем есть что-то отталкивающее, и он обречен на одиночество. Потом он побредет домой, зная, что скоро она его бросит ради кого-нибудь еще; пусть она была добра с ним, но, если вдуматься, никакой доброты не хватит, чтобы преодолеть чувство отвращения и полюбить.

Захваченный этими мыслями, просидев с минуту в застывшей позе, Джон немного подвинулся к ней, достаточно осторожно, чтобы, если она отринется от него, сделать вид, что это случайно, и непринужденно сказать: «Прости!» Его мышцы напряглись до боли. Вдруг она отпустила его ладонь, возможно, встревоженная чем-то. Он отвел руку назад каким-то неловким, судорожным движением, не прикасаясь к ней, но в этот момент она подалась в его сторону, и он опустил ей руку на плечо. Состоялось почти невозможное: он сыграл в «русскую рулетку» и выиграл, по крайней мере она позволила обнять себя за плечи, не закричав при этом и не убежав.

Они сидели в очень неудобной позе; он – наклонившись вперед и обнимая ее одной рукой за теплые плечи, она – вполуоборот к нему, облокотившись, и он боялся произнести слово, боялся пошевелиться хоть на четверть дюйма, опасаясь, что она оттолкнет его. Прядь ее волос коснулась его губ; он наклонил голову; тонкий аромат, исходивший от ее волос и кожи, казалось, становился все сильнее; наконец он не вытерпел, взял ее за плечи и повернул к себе лицом. «Теперь, когда я выдал себя, она точно убежит, – думал он, – но я ничего не могу с собой поделать», – и поцеловал ее в мягкие пытливые губы, то ли ответившие на его поцелуй, то ли нет. В страхе, что она вырвется из его объятий, он снова поцеловал ее, хотя не был уверен, согласна ли она ответить ему взаимностью, пока она сама не прижала свою ладонь сзади к его волосам и не стала нежно их гладить. Тут он содрогнулся и, поняв, что самый великий из всех вообразимых кризисов уже позади, поднял глаза и увидел на ее лице улыбку. Медленным движением он протянул руку и коснулся ее щеки; старые слова прозвучали так, словно их произнесли впервые.