Слоан Уилсон - Место летнего отдыха

– Я постараюсь, – ответил Джон.

Миссис Норрис сидела в гостиной дома мистера Колфилда, который жил в красивом особняке с северной стороны школьной территории; в этом доме раз в месяц устраивали для учащихся официальный чай, чтобы дать им немного почувствовать себя в домашней атмосфере. Мать Билла оказалась худой женщиной, поразительно походившей на своего сына, словно это был он сам, переодетый для бала-маскарада, с длинными волосами и в черном платье. Она сидела, наклонившись вперед, на резном стуле с подлокотниками, под старину; крепко сплетенные пальцы ее рук лежали на коленях.

– Так ты и есть сосед Билла по комнате? – спросила она. – Он так хорошо отзывался о тебе в письмах.

– Я очень любил Билла, – признался Джон.

– Не хочу доставлять тебе новых неприятностей, – продолжала миссис Норрис. – Я знаю, мальчику такое трудно пережить. Может быть, тебе было почти так же трудно, как и мне.

Мистер Колфилд, сидевший в кресле, обитом золотой парчой, откашлялся. Джон стоял посреди комнаты. Он слишком нервничал, чтобы сесть.

– Все же, – добавила миссис Норрис, – надеюсь, ты мне кое-что расскажешь. Я не сомневаюсь, ты поймешь: мне необходимо это знать.

– Да, – произнес Джон.

– Ты знаешь, куда собирался Билл, уезжая отсюда, и почему он угнал автомобиль?

Джон глядел в пол.

– Думаю, он сделал это сгоряча, – сказал мистер Колфилд. – Он всегда был таким храбрым мальчиком. Кто-то, наверное, подговорил его взять машину, а водить он, конечно, не умел…

– Да, я тоже так думаю, – услышал Джон свои собственные слова. – Его кто-то подговорил.

– Странно, – вздохнула миссис Норрис. – Мне он всегда казался таким робким…

– Пожалуй, нам следует выпить шерри, – с печалью в голосе произнес мистер Колфилд.

Шерри в Колчестерской академии – то же, что ром на британском флоте. Джону никогда не нравился этот напиток, но в тот день он сидел и пил его, стараясь подумать о Билле что-нибудь хорошее и высказать это вслух.

– Его любили все в школе, – опять услышал он самого себя. – Он был одним из самых популярных ребят.

Четверть часа спустя мистер Колфилд проводил Джона до двери и, прощаясь с ним, одобрительно сжал ему локоть. Джон уходил со смутным ощущением, что совершил нечто недостойное, но какую правду мог он сказать матери Билла? Как он объяснил бы ей, что произошло, да и что, в самом деле, произошло, кто может знать?

Джон отказался поехать в летний лагерь и жил с отцом на Пайн-Айленде. В тот год на острове не было молодежи его возраста, и всю первую неделю летних каникул Джон в одиночестве бродил по острову, заглядывая в самые укромные уголки, исследуя высокие горы, глубокие ущелья и самые заброшенные участки побережья. По вечерам он сидел в полумраке гостиной и играл на старом пианино, разучивая новые мелодии. Правда, пианино было совсем расстроено, а вызвать настройщика с материка стоило дорого. В конце недели Джон сказал отцу, что глупо так тратить время и он хочет заняться делом.

– Каким? – спросил Барт.

– Сильно прогнили деревянные опоры причала, – заметил Джон, – и сад требует большого ухода. Я мог бы подстричь кустарник, если бы Тодд научил меня. С причалом работа потруднее.

Той зимой Хаспер сильно мучился артритом, и вены на его руках распухли, словно корни старого дерева. С молчаливым торжеством он показал Джону как обрезать кустарник, и Джон принялся за работу. Он поставил перед собой задачу привести в порядок весь сад, чего не смог бы сделать за одно лето даже взрослый, но мальчик работал как одержимый, часто вставая на рассвете и продолжая трудиться до темноты. Ему не было еще шестнадцати, но мышцы на его плечах и спине начинали приобретать форму, как у профессионального спортсмена.

В тот год Барт частенько выходил из колеи. Выписывать прислугу из Харвеспорта для ухода за гостиницей было трудно, правда, места забронировали лишь с десяток старушек, и Лилиан, исполнявшая обязанности повара, вполне справлялась со всем сама. Теплыми летними вечерами, пока Джон работал, Барт часто стоял рядом с ним и разговаривал. Со стороны картина выглядела странно. Джон, в грязных штанах цвета хаки, орудуя огромными ножницами для обрезания веток, во время этих «бесед» обычно молчал, в то время как Барт в белом парусиновом костюме следовал за ним от куста к кусту со стаканом в руке.

Чаще всего Барт рассказывал о войне и о той роли, какую ему довелось в ней сыграть. Он ощущал потребность заставить сына осознать эту роль, ему казалось очень важным, чтобы Джон все знал, и Барт говорил о войне не переставая, снова и снова повторяя одни и те же эпизоды не только из-за пьяной забывчивости, но и из-за снедавшего его чувства, что Джон не совсем его понимает. К концу лета вся отцовская военная эпопея настолько прочно засела у Джона в мозгу, что ему стало казаться, будто все это пережил он сам.