Платон Беседин - Дети декабря

– Вадим, да что случилось?

– Я пригласила.

Спасибо за важное разъяснение, Петра.

– Кого? Вадима?

– Да. Он бил Радо.

– Вадим, ты рехнулся? – голос Игоря вибрирует, как работающий трансформатор.

– Это он полез, Игорь! Русские, Евромайдан…

– А!

– Убил Чехию! – вставляет Миро.

– Чехию, какую на хрен Чехию? Кого я убил?

Тычок под рёбра. От боли и непонимания хочется плакать.

– Хватит его бить!

– Слушайте, я никого не…

– Заткнись!

– Хватит!

– Нет!

– Да!

– Нет!

– Слезь с него на хер!

Слышится шум. Давление на поясницу уменьшается. Похоже, Карел упал на паркетные доски.

– Вадик, вставай!

Хочу подняться, но правая нога онемела. Игорь рывком помогает мне встать.

Стоим друг напротив друга. Игорь пополнел, посерьёзнел. Раньше он внешностью и повадками напоминал помощника депутата, теперь же – чиновника во власти. И бородка почему-то не светлая, а рыжая, но взгляд глубоко посаженных глаз – ресницы настолько белёсые, что кажется, будто их нет, – по-прежнему удивлённый, растерянный. Он смотрел так в университете, и те, кто не знали его, думали, что перед ними дурачок. И тут дурачок начинал задавать вопросы.

Да, это он, а не вывих сознания. Хотя всё логично: работает на пражскую фирму, значит, его друзья-коллеги – чехи. Жаль, что такие. Но как же я рад его видеть!

– Ну ты даёшь, – выдыхает Игорь, и мы отходит вглубь кухни, к окну.

Поворачиваемся к чехам. Впереди – злой Миро и удивлённый Павел. Карел поднимается с пола. Зденка равнодушно потирает запястье. Петра, похоже, в первый раз не улыбается.

– Так, спокойно, – Игорь миролюбиво поднимает руки. – Может быть, просто поговорим?…

Смятин ехал в купейном вагоне, хотя обычно предпочитал плацкарт. Занял верхнюю полку, а на нижних развалились крупные дебелые бабы с маслянистыми лицами. Они зашли в Симферополе, втащив за собой клетчатые баулы и кисловатый запах. Попросили сначала управиться с вещами, а после – выйти, чтобы переодеться. Смятин перебрался в тамбур, закурил, несмотря на запретительный знак. Когда он вернулся, женщины неспешно ели, разложив на столике классический набор: курочку, яйца, огурчики, помидорчики, колбаску, сырок, лапшу быстрого приготовления.

– Угощайтесь! – предложила одна из баб Смятину.

– Нет-нет, спасибо. – Он отчего-то сконфузился и полез на верхнюю полку, оставляя женщин во мгле пустых разговоров.

Пробовал читать, но в этом, казалось бы, самом привычном для Смятина занятии вдруг появилось что-то тягучее, болезненное. Слова, как гвозди, приходилось вбивать в сознание, а они гнулись, не поддавались. Смятин маялся, подставляя страницы под бледный свет лампы. Бабы внизу сыто похрапывали. Поезд трясло.

В Мелитополе Смятин, желая размяться, вышел на перрон. Взлохмаченная пьяная женщина в засаленном пуховике сунула ему под нос вареники с капустой.

– Свежие… двадцать гривен всего.

– Нет, спасибо.

– Ну, за десять! Ну, купи!

Упрашивая, она махала свободной рукой с грязными узловатыми пальцами. Смятин на уговоры не поддался. Но, сев в поезд, кинув прощальный взгляд на перрон, расстроился, что не купил вареники. «Для меня десять гривен – пустяк, а для неё – деньги», – подумал он, раскисая. И эта грусть домешалась к невозможности читать, хотя книг рядом было достаточно.

На багажной полке купе, потеснив шерстяные одеяла, лежали две плотно забитые книгами сумки. Смятин волок их в Киев. В свою новую библиотеку. О ней он мечтал, когда покупал квартиру в украинской столице. И теперь, с каждой поездкой из Севастополя в Киев, перевозил книги, занимавшие полки и шкафы дома, у родителей, бабушек, дедушек, в гаражах, на чердаках и даже в хлипком дачном домике. Переживал, что могут прессовать на границе. И с чем-то придётся расстаться. Слишком много страшилок он слышал в последнее время. «Война» – так говорили любители попугать, будто сидели они не в барах и офисах, а в блиндажах и окопах.

Но и российских, и украинских пограничников Смятин прошёл быстро. Однако и после таможни не мог уснуть. Ворочался, сбивал простыни, натирал бока. Сон не шёл. Смятин вышел в тамбур, закурил, пожалел, что не взял алкоголь. Сунулся к проводнице, но та, запершись, спала.

Когда же Смятин шёл обратно в купе, он увидел ту, которой боялся. Чёрная тень померещилась ему в конце коридора. И закололо, зажгло в левом боку. Смятин застыл, помертвел. Сморгнул, всмотрелся в коридор, но там уже было пусто. Тогда, раскачиваясь от собственного волнения и движения поезда, Смятин осторожно побрёл в купе. Трясясь, взобрался на полку. Сунул валидол под язык. Лежал, потея, слушая храп с нижних полок. Наконец забылся. До утреннего сумбурного пробуждения. С жидким кофе и нервными очередями в туалет.