Платон Беседин - Дети декабря

Двор деда украшали российские флаги, и на стене, за которой начинались гаражи, кто-то размашисто, не жалея вдохновения и краски, написал: «Донецк – русский город». В песочнице играл ребёнок в маечке с фиксиками. Родителей рядом с ним не было, и я напрягся, подзуживаемый включившимся отцовским инстинктом. Раньше в доме деда на входе сидел консьерж – сейчас его не оказалось; окно, из которого он приветствовал жильцов и гостей, было закрыто. В подъезде, точно заткнутом огромной пробкой, висела тишина, и наши шаги гулко разносились по коридорам.

Дед встретил ещё крепким рукопожатием и сканирующим взглядом стальных глаз. Он стал ещё желчнее и желтее за это время, брови его разрослись – в обязанности Милы не входило подстригать их, – но передвигался бодро и тут же, предложив раскупорить бутылочку, заявил, что никуда ни при каких обстоятельствах не поедет. «Я здесь всю жизнь прожил, куда мне ехать? Это моя земля, мой дом! Пусть только какая падла сюда сунется – получит под зад!» Сразу же последовали бурные отцовские возражения, переросшие в упрёки и ругань, и отец припечатал:

– Да и сиди тут, ладно! Не хотел же я к тебе ехать!

– Так и не ехал бы! – швырнул в ответ дед, и в голосе его было больше стали.

Они пререкались рьяно, а я держался в сторонке, боясь попасть под перекрёстный огонь, думая, как же скандально-громко будет, когда дед переедет к родителям. В том, что он переедет, я не сомневался – отец, хоть и казался не столь упрямым, но зато был моложе и энергичнее, и если с чем-то определялся, то шёл до конца. Да и дед, в 1943-м попавший на войну, повторять её не хотел. Отец же, бывший боевой офицер, уверял, что война на Донбассе будет и не кончится быстро.

К вечеру дед и отец всё же договорились. И даже сели за стол «с дорожки». Я старался не высовываться и писал эсэмэски жене: мол, всё нормально, доехали, переночуем – тогда мне казалось, что ей это важно. Отец настаивал, чтобы мы ехали сразу, дед требовал отправиться в дорогу утром, – победил самый старший. В квартире было две комнаты, и я не хотел спать с кем-то в одном помещении, потому устроился на балконе. Раскладушка напоминала о детстве. Идея спать на балконе, с открытым окном, показалась мне удачной – свежий воздух и прочие радости здорового сна, но в час ночи я проснулся от тревожных звуков.

Казалось, где-то вдали грохотали взрывы, я вслушался, хотел разбудить отца, чтобы выдвигаться немедля, потом успокоился, ругая себя за впечатлительность, напоминая, что завтра предстоит трудный день, но напоминание о дороге завело ещё сильнее. Я написал ругательную эсэмэску жене и тут же пожалел – она станет напоминать мне о «желании быть вечно хорошим». За взрывами раздалась стрельба, и я впервые слышал её так близко. В груди у меня будто застыла река жизни, превратилась в лёд. Я вжался в раскладушку, и без того проседающую, а выстрелы не прекращались, к ним уже чётко добавились крики – радости, боли, гнева. Мне казалось, что угроза подбирается к балкону, как щупальца древнего злобного осьминога, – я ругал себя за трусость, но ничего не мог с собой поделать, хотя даже не видел ни перестрелки, ни жертв; не мог найти силы, чтобы попытаться увидеть, – и вдруг всё стихло. Словно ночь поглотила. И тишина. А потом пронзительный крик, до оглушительной встряски – и вновь тишина, уже навсегда.

Я приподнялся, выглянул на улицу, не вставая в полный рост. Поздние звёзды и бледный месяц, детская площадка, косматые деревья и жилые здания, где не светилось ни одно окно, – вот что я увидел, а в ушах по-прежнему звучали выстрелы. Не найдя ничего, подтверждавшего мои страхи, я повалился на раскладушку, подумал о Ксюше, вспомнил её жёлтую панаму с динозавриками, в которой она провожала меня в поездку, и на миг мне представилось, что в каждом доме этого двора живёт вот такая Ксюша, в жёлтой, розовой, зелёной или какой-то ещё панаме, живёт и провожает своего папу, а потом звучат выстрелы, и некоторые папы возвращаются, а некоторые нет.

Эта мысль, простая и острая, как топор, разрубила меня. Захотелось остаться здесь – биться! Но за кого? Ведь не за те рожи, что брехали с одной и с другой стороны, но – да! – за каждую Ксюшу, что жила в доме напротив: в доме рядом с администрацией, и рядом с вокзалом, и рядом с «Донбасс-Ареной», и с металлургическим заводом – вот за них я должен был биться! А как же моя Ксюша, что с ней? Телефон пикнул, высветил сообщение жены: «Я тебе что говорила». Да, на всех Ксюш отцов не хватит. И жёлтых панамок тоже.