Самсон Гелхвидзе - Рассказы

– Тома, прости меня,- пробормотал он,-я не могу не признаться тебе, что… – и в этот момент ясно почувствовал, как Тома остолбенела и похолодела, словно предчувствовала его последующие слова,- что я играл тобою и играл твоими и своими чувствами.

Эти слова сразили даже его самого, он пожалел было, что произнес их, но было уже поздно.

С чувством достоинства выдерживая этот разящий удар, Тома не растерялась и с внешней легкостью отпарировала:

– Я знала это давно, можешь не волноваться.

– Ты уверена в этом?

– Да, ибо я сильнее тебя и меня невозможно осилить и провести.

– Как? В таком случае играла со мною ты?

– Да, представь себе.

– Да, но я ведь солгал, решил проверить тебя, а ты…

На самом деле этими словами он давал ей пощечину, направляя на то, чтоб она опомнилась, прекратила свои игры.

Тут растерялась и пришла в полное смятение Тома.

– Одной из самых больших слабостей я считал в себе то, что никогда не мог играть со своими чувствами, обманывать их, точнее, наверно бы, смог, но не позволял себе этого никогда. Ты же сыграла на этом. Ну, что же, думаю, у тебя будет достаточно времени убедиться, что это не так.

Том распрощался и покинул ее. Он опять уходил побежденным.

В следующий раз он уже не отозвался на ее приглашение. Это была вечеринка в честь ее проводов, наутро она улетала за кордон, за границу, где и собиралась пробыть по возможности дольше. Там ее обещали устроить на работу, обеспечить легкую, веселую, беззаботную жизнь. Отказаться от этого соблазна ей не удалось, хотя она считала себя, и клялась в этом Тому, стопроцентной кришнаиткой, для которой материальное якобы абсолютно ничто. Не удержали ее и просьбы Тома не уезжать, остаться с ним, и его обещание, что он купит ей здесь все то, что она пожелает и на что намерена там “наброситься”.

– Нет, Том, посуди сам, это ведь несерьезно,- отвечала она,- я готовлюсь к этой поездке уже больше года, и сейчас, когда у меня на руках билет, когда меня там ждут… Вот приеду обратно, тогда посмотрим. Да и видишь…острота твоих чувств от того, что я уезжаю. Не было бы этого, все было бы иначе.

У Тома не оставалось более ни вопросов, ни интереса к ней. Все ее неведомые ему пути, были напрочь перекрыты, а ведомые – напрочь омрачены исходя из чего, он счел свое присутствие в аэропорту при ее проводах ненужным и даже никчемным, но правила приличия и этикета все же вынудили его поехать.

Перед выходом на посадку она, как и прежде, с привычной легкостью и простотой, кинулась ему в объятия, Том принял ее, но почувствовал, что это уже не он, а кто-то другой.

Лайнер, стремительно пробежав беговую дорожку, взметнулся со взлетной полосы, набрал высоту и покачавшись, помахал Тому крыльями.

– Вот так всегда,- подумал Том,- один их двух уходит и сама невозможность, как и неизбежность, бывают как субъективными, так и объективными.

Ожидала ли их встреча в будущем? Неизвестно.

Пока лайнер набирал высоту, сознание Тома упрямо отстукивало одну и ту же фразу: “Все к лучшему…мой друг, к лучшему”.

Сердце отзывалось щемящей болью. Он удивлялся противоборству в себе разных чувств и задавался одним-единственным амбивалентным вопросом: “Как можно любить нелюбимое?”

Истинная свобода-в свободе слова, речи и письма-во взлете сердца.

С.Гелхвидзе

На протяжении вот уже многих лет он с тревогой замечал в себе тщету и бессмысленность своих усилий, будь то на трудовом поприще, в семье или в общественной жизни, даже тогда, когда приходилось вкладывать в начатое дело максимум ума, усилий и сердца.

Нет, все-таки в жизни постоянно чего-то не хватало, чего-то недоставало, и поиски этого неизвестного, недостающего чувства и ощущения приводили его то в ярость из-за безуспешности поисков, то в усталость, опустошение и уныние вкупе с горечью безысходности и невозможности успеха этих поисков. Единственное, что озаряло его душу и придавало чуточку надежды, было то, что он ясно и четко отдавал себе отчет и был даже уверен, что путь к этому загадочному открытию самого себя проходит в области не биологической, а социальной.

Он знал, где искать, но что именно ищет, мог только догадываться. Был убежден в смежности чувств биологического наслаждения с социальным, наконец молчаливо и настоятельно уверял себя в несомненности догадки о том, что если существует и фиксируется оргазм биологический, то неизбежен и непременен некий социальный, духовный оргазм, который, наподобие биологического, и даже в некотором смысле в еще большей степени, возможно, не испытывается многими из людей, даже проживших долгую жизнь.