Китлинский - Клан – моё государство.

– Значит, йога – регулируемый самогипноз?

– Определить не смогу. Тебя сердце останавливать учили?

– Да.

– Овладел быстро?

– Сходу. Просто ведь.

– А мне месяц вдалбливали, пока врубился. Я потом от обиды гадость эту специально учил, практиковал до изнеможения, до обмороков. Дошёл до гранитных и стеклянных шариков,- Проня расхохотался так, что задребезжали стёкла в оконце.- Как факир, ей-ей. Как вспомню, всегда смеюсь.

– Кишки тренировал, значит.

– До рвоты. В минуту укладывался,- с гордостью и насмешкой в голосе произнёс Проня.

– Ого!- Сашка представил Проню, заглатывающего шарики и через минуту ловящего их из анального отверстия, и стал хохотать.

– Вот тебе и ого,- процедил сквозь смех Проня, смахивая, как и Сашка, слезу,- а ты про мозги мне вопросы похабные задавать удумал. Тут чего не коснись, всё к заднице приходишь,- они смеялись минут десять. Успокоившись, Проня продолжил:- Я обезболивался. Конечности, брюхо, грудная клетка. Включаю, выключаю. Ну и эту схему прошёл, с гипнозом которая. Нас десятеро было. Хитрые все, как нечисть. Азы нам давал "великий". Внутренняя моя, твоя суть, поддаётся саморегуляции, это без сомнений. А вот воздействие чьей-то на чью-то? Тут проблематика.

– Индивидуальность?

– Как в природе. Змеи гипнотизируют движениями свои жертвы. Эффект кролика.

– Или просто усовершенствованный за продолжительное время способ охоты.

– Как тебе будет угодно. Ещё в этом всём мнение играет роль. Мы вот в тайге круглогодично трёмся и знаем, что каждый зверь особый образ жизни ведёт. А на человека даже голодный медведь не нападает, ну если он от природы не игрив. У народа же бытует чёрт те какое мнение на этот счёт. Вот он встречает мишку, и собственным страхом, пришедшим к нему из глупых рассказов, когда-то услышанных, сам себя гипнотизирует. И от незнания действует по инстинкту самосохранения: или бежит, когда надо стоять, или орёт, когда надо молчать, или стоит, когда надо медленно двигаться. Вот это и выдаётся за гипноз некоторыми от науки деятелями.

– Это пара "человек – животное". А "животное – животное"?

– Пример дай, когда одно без сопротивления дало бы себя сожрать?

– Пожалуй, нет. С кроликом как быть?

– Человек пугается. А животное тем более. Не надо эффект страха вводить в ранг чистого гипноза.

– Звуковая часть играет роль?

– Конечно. У человека особенно. Но это тема отдельная. Роль играет всё. От мимики, движений, языка, способа мыслить зависит многое. Китаец, скажем, гипнотизер, не владеющий английским, англичанина не сможет ввести в гипнотический транс.

– Мышление, стало быть, к языку привязано?

– Боюсь, что гораздо больше, чем мы себе можем представить. Александр, здесь вступает в силу какой-то закон природности, что ли. Что-то вроде любви. Понимаешь?- Сашка мотнул головой, отрицая.- Как тебе объяснить? Вот две особи разного пола, мужчина и женщина, вдруг, ни с того ни с сего, влюбляются с первого взгляда, и объяснений, тем более научных, этому феномену нет. Есть литературные и философские попытки это как-то расшифровать, но истинных данных нет. Вот так же язык наш и мышление, есть категории неопознанные. Одно могу утверждать точно, что язык – есть важная составная часть мышления, разума, понимания. И каждый идёт своим путём.

– Может, про Вавилон – правда?

– Ты на скольких говоришь?

– Штук пятнадцать знаю.

– А думаешь?

– Не могу определить, на восьми, пожалуй. Но бывает такая каша, что сам не пойму, где мысль родится.

– А сходность чувствуешь?

– Звукового набора?

– Да нет же, Александр, мысленного.

– Да. Но ощущаю только при вот каком раскладе: кто-то говорит на непонятном мне языке, и если он похож хоть на один, которым я владею, то я понимаю смысл речи говорящего без перевода. Это мне странно, я пытаюсь в этом разобраться.

– Это и хотел я выяснить. Вот ты сам всё видишь. Просто каждый варится в своей кухне. Но гарантии, что один набор понятий и звуков лежал в основе, кто даст? Это к проблеме происхождения надо привязывать. Ветви потом пошли. Об этом элементарно говорит родство многих имеющихся в мире языков. Думаю, что чем глубже в прошлое, тем лучше они друг друга там понимали.

– Глубоко, однако.

– Не думай, что предки наши глупые были. И пять, и десять, и двадцать тыщ лет назад имели мозги, как у нас. Археологи и палеонтологи сходятся на том, что где-то тридцать пять – сорок тысяч лет назад окончательно сложился нынешний наш тип. Я, правда, считаю, что много раньше. Но это предположение. Они там тоже в ту пору мглистую для нас не лаптем щи хлебали, кумекали. Строили святилища, жилища, укрепления и так далее. А про вавилонскую легенду я тебе так скажу. Башню эту, может быть, и строили, но не сохранилась, рухнула, наверное, из-за хренового расчёта. Но то, что некий бог всех их, чтобы они её к его порогу не дотянули, лишил одного языка и наделил их множеством языков – это чушь. Случись так, то мы бы не имели этой легенды. Я склонен предположить иное. Они строили в поте лица, а тут, откуда ни возьмись, нахлынули орды кочевников-завоевателей, и не просто, а разноплеменные, где каждый род, семья, клан, племя говорило на своём языке. Вот эти многоголосые и разрушили недостроенную башню, чем-то она им не приглянулась, может по их поверью это было кощунством. Потом о их приходе постепенно забыли, или нет, они осели жить. Много веков спустя в ком-то проснулась совесть. И придумали эту легенду. Это я отступил. Так, литературная проба. Вот в Моравии нашли череп, где-то пять тысяч лет до нашей эры ему. На нём три трепанации. Мужику было около сорока лет. У нас и одна до сих пор опасна в нынешних условиях, а там, в том далёком прошлом, ему три саданули и, судя по всему, он не только жил, но и до смерти работал. Череп этот обнаружили в шахте, рудокопом был дядька. Где-то ещё рисовали на стенах, а где-то уже руду добывали. Разброс,- многозначительно сказал Проня.