Китлинский - Клан – моё Государство 5

– Многодетность?

– Не гадайте на кофейной гуще, говорил мне один старенький француз, заметивший, как я перевернул чашечку и внимательно рассматриваю полученный рисунок, дело происходило на тихой улочке старого Лиона. Почему, спросил я. А он, по жизни юморные люди присутствуют всегда и везде, ответил мне, улыбаясь, что у меня был плохого сорта кофе, который ко всему прочему доставляют в страну контрабандой. Поймите, что в сытых и холёных детях нет стремлений. Многодетность – это бедные страны, где нет экономики и нищета ставит на развитии ребёнка крест. Там не до жиру. Главное – выжить. Хотя бы до 15-16 лет.

– Расскажите мне о себе. Историю вашей семьи вы мне поведали, да и Самуиловна мне нашептала. Хочу о вас лично и из ваших уст.

– Хорошо. Слушайте. То, с чем я родился не исключение из правил. Так же, впрочем, как и ваши приобретенные умения. Религия и жизнь всегда шли нога в ногу и тех, кто появлялся на свет всевидящим и достиг некоторых успехов, зачисляли в пророки, мессии, святые наконец. Никакого божественного провидения в моём рождении нет. Как и все я появился по воле случая и мог вообще не родиться. Осознание к каждому приходит по-своему. Обычно люди помнят из глубокого детства эпизоды. Яркие. Эта отрывочная память заменяется на основную в пять-восемь лет. Мой первый эпизод произошёл в три месяца. Я сильно испугался и весь сжался. Передо мной возникло яркое оранжевое свечение, оно увеличивалось, приближалось. Это была моя сестра. У неё оранжевое цветовое сопровождение, почти золотое. Я его побаивался, но всегда за его появлением следовало кормление, она таскала меня к матери, что и уравновесило мой страх перед голодом. И потом уже включилось зрение. Нет, я лиц не видел, просто мелькали какие-то силуэты, и я их узнавал по свечениям. Мама была бирюзовой. Отец зелёно-красный. С полугода я уже хорошо различал лица, но в отрывочной памяти. В доме был старый кот, Мартын его звали, он умер, когда мне не исполнилось года, так он был белым, шкура у него дымчато-пепельная. Вот его я запомнил хорошо. Уж очень он быстро мелькал. Я не успевал за ним переводить глаза. Уже потом мне Лёха подтвердил, что Мартын имел белый цвет, и что он именно мелькал. Кошек в доме было несколько, но из подполья выходил только он. Его, видимо, гнал внутренний хозяин.

– Его кошки ненавидели,- вставился Лёха.- Извини, Сань, что прерываю. Мы им в подвал опускали жрать. А Мартын приходил на кухню, быстро ел, дрожа при этом всем телом и уметался, как пуля в подвал. Больше пяти минут он не выдерживал. Мы с Володькой проводили эксперименты под шуточки отца. Наложим сырого мяса горку, чтобы он подольше задержался, но не тут-то было. Пяти минут он так и не перекрыл. Хватал самый большой кусок и с ним уносился в подпол. Санька тогда уже был на полу в большой комнате на одеяле, а в кухню была сделана широкая прорубка. Когда-то отец выпилил почти всю стенку. Чем-то она ему не нравилась. Мартын приходил жрать каждый день ровно в 12 часов дня. Как штык,- Лёха помолчал, вздохнул и добавил:- Санька родился красным. Почти все новорожденные красные в первые две недели после рождения. Потом цвет либо меняется, либо остаётся красным на всю жизнь. И тут он ничем от остальных не отличался. Обычный карапуз. Как все с первых дней он шлепал губами, кривил их. Как все плакал и канючил. Но до четырёх месяцев. С четырёх его уже никто не замечал. Он перестал реветь. Какашки стали у него коричневые, до этого пробивало на темную зелень. Мать мучалась от того, что он не плачет, и заставила Ольгу снести его к врачу. Но тот, осмотрев, сказал, что малыш здоров. Он его, кстати, ущипнул, на что Санька отреагировал своеобразно. Это уже из уст Ольги. Он повернул голову, глаза у него широко раскрылись, и он как кот зашипел. Гаврилыч, это врач старожил, недавно умер, усмехнулся и шлепнул его по попке, и тут Санька заорал баском. Но дома по-прежнему звуков не издавал. Время от времени мать гнала Ольгу с ним к Гавриловичу для очередного шлепка, что тот с превеликим удовольствием делал. Давай, Сань, продолжай.

– Гаврилович – бордовое пятно. Прекрасный человек и великолепный хирург. Как-то он мне сказал, что если б не его шлепки, вырос бы я неучем. Вам Самуиловна в каком цвете видится?

– В бордовом,- ответил Серов.- И ваш поселковый врач тоже бордовый.

– Когда умер Гаврилович, я дал своим задание сыскать хирурга с бордовым цветом. Конечно, бордовый и медицина никак не соотносятся, но бордовые очень восприимчивы к чужой боли, и у них не наступает огрубления. Самый человеколюбивый цвет. Вот я с этим родился и с этим живу, а как у остальных происходит, не знаю. Цвет меня преследовал изначально. В нашем доме бывало много народа и всех я их помню. Вот красный весьма распространен, но у каждого есть свой оттенок. Экстрасенсы придумали ауру, что-то вроде цветовой визитки.