Китлинский - Клан – моё государство 3.

– Тебе, Петруха, надо-ть ноги удлинить!!

– Не!! Ему ноги в пору,- подхватывал другой,- голову бы новую.

– За проезд надо платить.

– Злой кондуктор ссаживат!!- под общий хохот язвил кто-то из промокших.

Сушились, весело перебраниваясь. Сашку тоже подкалывали, а он, смеясь, отвечал, голышом скача вокруг костра, увёртываясь от едучего дыма, ничуть не стесняясь своей наготы. Пацаны рассматривали на его теле следы пулевых и ножевых ранений, считали сколько легло швов на ту или иную рану. Один из преподавателей налил в кружку спирт и протянул Вильяму. Он сглотнул, вздрогнул всем телом, но запивать из предложенной кем-то фляги отказался, посчитав это неуместным. Сашке тоже налили. Он оглянулся на Вильяма и, поймав его взгляд, показал, что пьёт за него.

Снегиря съедал стыд. Никогда в жизни он не испытывал такой его объём сразу. Петровна и Любаша уволокли, подхватив под руки то, что от его роскошного тела осталось, в баню и мыли, то и дело прикладывая в разные места припарки, переворачивая его кости на установленной по середине мойки широкой лавке. Он не мог самостоятельно ни сидеть, ни поднять руки, от чего ему было ещё горше переносить стыд. Самого себя он, очнувшись, не узнал. Его взору предстали какие-то чужие угловатые руки-крюки и ноги лишенные начисто мышц. Своё бессилие он считал столь позорным, что оправдания не находил. Сашка, говоря ему о красоте дочери Панфутия, не соврал. И теперь, наблюдая её копошащуюся возле остатков своего тела, Снегирь материл всё на свете и больше всего Сашку, за то, что он, сказав правду, всё-таки соврал самым наглым образом. Люба была не просто красива, она была восхитительна так, что слов описать её красоту у Снегиря не было. Он не сводил с неё глаз. Она, заметив это, бросила Петровне:

– Смотри, тёть Глаш, как глазеет на меня. Ровно кобель.

– Ох и языкастая ты, Любаша, в мать. Царство ей небесное. Ну, какой из него теперь кобель? В ём одна душа осталась и та еле теплится. А то, что он смотрит – хорошо. Ну, чего ему на меня старуху коситься, я уж поди забыла как и что,- они пускались хохотать.- Ты, Андрюша, нас не слушай. Это всё наши бабские шашни о мужиках. Они тебе ни к чему,- подбадривала она Снегиря.- А ты, Любаша, язык не распускай. Дай мужику в тело войти, а потом и кудахтай. Аль не видишь, есть чем приголубить.

– Тёть Глаш!!!- просила с укором Люба.- Меня попрекаете, а сами квохчете как наседка. Не суньте на меня напрасно,- и они снова смеялись.

Под эти разговоры и шло мытьё. Это была невыносимая мука. Снегирь скрипел зубами и если бы имелись силы, они бы покрошились или лопнули, но сил вовсе не было. Попав в такую переделку, ему осталось только одно – терпеть до конца. И он терпел, не произнося ни единого слова. Облачив его в рубаху и портки, бабы накинули на него огромный тулуп и вынесли на руках в лесок рядом с баней, уложили на приготовленную кровать. Внизу, под обрывом текла река. Чёрная река.

– Отдыхай, родненький. Дыши и моли господа, что не взял тебя, рано ещё видать тебе туда,- сказала Петровна, смахивая ему с лица капли воды и пота.- Сейчас бульончику куриного с сухариками принесу. Небось, проголодался. Забыл, чай, как есть надо,- Петровна толкнула Любашу в бок.- Что стоишь? Сядь рядом. Не боись, не кусит, пока я за бульоном схожу.

– Вот ещё!!- фыркнула Люба.- Чего мне бояться,- она села на край койки лицом к Снегирю.- Тёть Глаш! Только долго не копошись, а то снесу молодца,- крикнула она вдогонку Петровне, озорно подмигнув при этом Андрею, но Петровна в долгу не осталась.

– Смотри, сама себе не накаркай, а то до могилы эту ношу тащить придётся. Ох, девка, намаешься!

– От судьбы не спрячешься,- произнесла Любаша и, посмотрев в глаза Снегирю, спросила:- Правда, ведь?

– Наверное,- тихо промямлил Снегирь.

– Что-то ты робкий какой-то? По документам боевой офицер, а на деле робкий. Иль они у тебя поддельные?

– Настоящие. Мне липовые ни к чему.

– А у этого бандита как оказался? Я его пуще смерти боюсь. Все братья у него нормальные. Люди как люди, а он, точно мать моя покойная говорила, что он не человек. Дьявол он,- она засмеялась. Снегирь смотрел на неё и вдруг вспомнил слова Сашки, где тот описывая смеющуюся мать и не найдя слов, сказал, что это надо видеть. И такое действительно надо было видеть. Смех шёл откуда-то из неё, из глубины. Он напоминал грудное ржание жеребенка, но был в высоких и чистых тонах. При этом она чуть запрокинула голову, чуть наискось, глаза были открыты, а рот полуприкрыт. "Фу!!- отдалось у Снегиря в душе.- Точно дьявольский смех. Все они тут из психдома клиенты. Александр тоже хохочет так, что мурашки по телу шныряют и отдается во внутренностях".- Что молчишь? Отвечай,- потребовала Любаша, прервав его мысли.