Китлинский - Клан – моё государство 3.

– Водку надо-ть регулярно принимать и хоть раз в неделю ходить в парную и никакая зараза не возьмет. Ни рак, ни СПИД,- бросил Игорь.- Всю войну протопал и не помню, чтобы у меня в роте, а потом в батальоне кто-то насморк имел.

– Война мобилизует организм, вот и не болели. Психологический раж. Если внутренне не даёшь себе поблажки, то не схватит, а чуть расслабишься, она тебя за яйцы хапает и тащит в могилу,- Сашка засмеялся.

– Пиздобол ты, Санька,- Игорь потянулся к бутылке.- Ты всех на себя не меряй. Народ он разный, а здоровьем от природы наделён тоже разным.

– Как понять и перевести слово пиздобол?- спросил Вильям.

– Это болтун, но с философским оттенком,- пояснил Сашка.

– Интересное слово. Надо его запомнить,- Вильям уплетал четвёртый бутерброд. Его пробило на еду.

– Друг мой! Это плохое слово, ругательное. Оно чисто русского блатного происхождения. Аналогов в других языках мне не встречалось. Бол переводу не подлежит, это ясно что. А первая часть – пиздо, от слова, которым у нас в народе называют женский половой орган. Ты только в Лондоне так не скажи, а то сразу запишут в советские агенты,- Сашка был серьёзен, на его лице не мелькнуло улыбки.- А ты, братуха, следи за речью, видишь, человек ещё не совсем понимает. Кумекай.

– Сорвалось!- оправдался Игорь.- Учту.

Из парной вывалилось два розовых фламинго и уселись на лавку, отдуваясь.

– Игорь, у тебя опасная далеко,- спросил Эскулап.

– Хошь бороду сбрить?- Игорь сунул руку под стол и извлёк из тайника опасную бритву.- На. Только не урони. Сталь немецкая хорошая, но больно хрупкая. С войны пользуюсь.

– Не ссо,- ответил Эскулап, взял из руки Игоря бритву и вытягивая из своих штанов кожаный ремень.- И не испорчу, не переживай,- и исчез в мойке.

– Мог бы и скальпелем поскрестись,- крикнул ему вдогонку Игорь.

– Ага! На заднице себе скальпелем почешешь, а такую бородищу не сбреешь,- стал подкалывать Сашка.- Скальпель сделан из стали суперовой в отличие от немецкой, да только заточен он – с хариуса чешуи не снять. Так, Гаврилович?

– Точно!- подтвердил Симко, принимая от Игоря стакан с коньяком.- В скальпеле при заточке заложен рубящий момент, а в бритве – режущий.

– Сказочники,- не согласился Игорь.- Не травите мне байки. Шашка заточена на рубящий, а бреет.

– Шашкой бьют с оттяжкой,- закусывая, ответил Симко.

– Ну, ты, Гаврилович, мне ещё про это расскажи. Вон у меня две дома на стене висят. Наша, времён гражданской войны и старинная аварская. Обе заточены одинаково и обеими хоть сейчас можно бриться. Только аварская имеет больший изгиб.

– Аварской, ты, где разжился?- спросил Сашка. Он знал, что у Игоря есть шашка, которая принадлежала маршалу Блюхеру и имела золоченый эфес с надписью за доблесть от Советского правительства, а про аварскую он не слышал.

– Когда после войны работал в Москве, девку одну в подворотне спас от изнасилования. Застрелил троих гадов на месте, за что получил предупреждение от руководства. Козлов тогда было пруд пруди. Прятались в войну, а после окончания повылазили. Она оказалась аваркой. Отец её специально в Москву приезжал, клинок привёз и кинжал в знак благодарности. Старинной работы шашка. Они передавали от предков друг другу по наследству. Рукояти отделаны серебром. Принести?- Игорь положил руки на лавку в готовности встать и идти.

– Сиди,- Гаврилович подсел ближе к столу, загораживая Игорю выход.- Верим тебе. Снимаем вопрос.

– То-то,- приободрился Игорь,- а то баки мне вздумали пудрить. Деятели!

Из мойки вышел Эскулап и взору Вильяма предстал молодой человек лет тридцати, которого он определил под пятьдесят, хоть тело и говорило о молодости, но и брат Александра Игорь физическим статусом ничем не отличался, а ему, как знал Вильям было 65 лет. Только врач Гаврилович выпадал. Его тело было по-стариковски дряблым.

– Я извиняюсь,- сказал Вильям.- Хотел бы узнать ваш возраст. Вы мне показались с бородой старше,- обратился он к Эскулапу. За него ответил Сашка.

– Эскулап – врач клана, ему двадцать семь лет. Симко Пётр Гаврилович – главный врач посёлка, ему восемьдесят четыре.

– А вы не медик?- спросил Симко, хоть точно знал, что к Александру мог приехать только кто-то из его компаньонов по темным делам.

– Мой друг морской офицер,- ответил Сашка.- Швед по национальности, что в России не редкость, но русский по происхождению. Потому и акцент.

– Значит, не коллега,- констатировал Симко. Он знал о клане всё, но никогда не лез в дела. Когда-то ему предложили войти в состав, он отказался, аргументировав тем, что врач вне любой политики. В округе его уважали все. Он отдал краю полсотни лет жизни, ещё шесть отсидел по делу врачей в одном из местных лагерей, впоследствии закрытом. Был выпущен на поселение и так остался навсегда. Он был своим человеком для любого в этих краях, вряд ли сыскался бы кто-то, кому не приходилось ложиться ему под скальпель. Большинство выросло здесь на его глазах. А уметь врачу в такой глубинке надо было всё и он умел всё. Когда случались смертельные исходы, его никто не обвинял, язык бы ни у кого не повернулся бросить упрёк в его адрес. Все знали, что помочь было невозможно. За ним водился очень важный показатель. Он всегда ходил провожать в последний путь на кладбище всех умерших, а если отсутствовал, то обязательно приходил на кладбище навестить. На вопрос Сашки, зачем он так делает, заданный давно, они шли рядом с кладбища, хоронили кочегара поселковой котельни, детдомовца, сорвавшегося по пьянке с обрыва и разбившегося в дребезги, Симко ответил, что эту обязанность передал ему его учитель, тоже сельский врач. Потом, после продолжительного молчания добавил, что хирург стоит на черте, за которой смерть и если она случается – вина всё-таки есть и я сразу становлюсь священником.