Берли Догерти - Здравствуй, Никто

— Наверное, всем парням хочется вскочить на подножку и уехать куда-нибудь подальше от дома, — сказал я. — Наверное, поэтому-то она и читается до сих пор.

— Продано больше восемнадцати миллионов экземпляров. Это кое-что да значит. Представь только, восемнадцать миллионов ребят прочли эту книжку: значит, каждый из них мечтал вот так же уехать черт знает куда, чтобы расстаться и снова встретиться с собой в конце дороги.

— Мы лежали на поляне, завернувшись в спальники и положив руки под головы, словно две гигантские гусеницы, и смотрели в ночное небо.

— Чего они ищут? От чего убегают?

Я повернулся на бок. Звезды светили чересчур ярко, холодный ледяной свет резал глаза.

— Думаю, им просто нравится странствовать, а откуда и куда — наплевать.

— Есть ли на земле такое место, куда бы стоило стремиться?

Мы с Томом часами спорили об этом. Хотя Джек Керуак давно умер — через десять лет после того, как написал свою книгу. Слишком часто он напивался до потери сознания. Это тоже, наверное, что-нибудь да значит. Тоже путешествие, только другого рода. Пока мы разговаривали, то засыпая, то просыпаясь, Элен все время была рядом, прямо перед глазами, гораздо ярче звездного неба.

17 июля

Здравствуй, Никто.

Подумать только, уже середина июля, значит, ты уже шесть месяцев как внутри меня. Этого уже не скроешь, какие бы свободные платья я ни носила. Легче остановить разогнавшуюся электричку. Ты все толкаешься — то ручкой, то ножкой, будто бы хочешь крикнуть: «Эй! Я тут! Почему меня никто не замечает?» Но я все время о тебе думаю. Я не могу думать ни о чем другом.

Жарища страшная. Лето в самом разгаре, дышать просто невозможно. Ходить по улице тяжело, я словно все время таскаюсь с тяжеленной сумкой продуктов, которая держится у меня на животе. Я представляю, как ты сидишь там, в своей маленькой сумеречной пещерке, в своем домике, кувыркаешься и плаваешь, как в ванне. Как ты там — уютно ли тебе, спокойно ли? Ты настоящий человек. Как же мне не терпится тебя увидеть!

Но эти приятные и радостные мысли посещают меня только днем, милый Никто. Ночь за ночью я не могу спать от одиночества и страха. Прошлой ночью я вышла в сад. В небе ни облачка, звезды просто гигантские. Несмотря на поздний час, городской шум не стихал, машины, гудя, проносились по дороге. Мир не спал, люди ехали куда-то, где-то умирали, где-то рождались дети. А у нас в саду только тени; деревья, лунный свет и тени, серебристые и мягкие, одинокие, тихо шелестящие тени. Мне захотелось взмолиться, попросить у них совета. Что мне делать? Я понятия не имею, ни где мы с тобой будем жить, ни на какие деньги. Я и ухаживать за тобой не умею. Я не знаю, хватит ли у меня сил на все. Честно признаюсь: я даже темноты боюсь. Впрочем, когда я вернулась в дом, в кухню, ко всем домашним лампочкам и полезным приборам, я почувствовала, что боюсь уже и света тоже. Что же делать? Мне так хотелось, чтобы Крис обнял меня и сказал: мол, все в порядке, мы справимся вместе, все будет хорошо. Но я сама закрыла для себя этот путь, летящий поезд не остановишь, как не остановишь тебя, потому что тебе суждено родиться. Ты, сильный и мудрый, уверенно войдешь в этот мир, ты знаешь, что должен родиться, знаешь, что должен сделать для этого. Я же не знаю ничего.

Я задвинула шторы, чтобы не видеть неба, разгорающегося рассветными красками. Скоро восход, и ничего, ничего нельзя сделать, чтобы помешать ему, поезд мчится без остановок, и только станции пролетают во мраке.

Все утро Том ворчал, что из-за моего храпа так и не смог заснуть. Мы еле волочили ноги: только на то, чтобы собраться и позавтракать, у нас ушло два часа.

— Все, больше никаких ночных бдений, — пробубнил я себе под нос и изо всех сил нажал на педали. Том еле тащился следом. В тот день мы проникли на какую-то турбазу, где нам удалось принять душ, — абсолютно волшебное ощущение; а вечером познакомились с фермером — месье Бенвеню, который разрешил нам переночевать на своем поле. Мы провели с ним много часов, болтали, смотрели, как он доит коров. Между прочим, свежее, только надоенное молоко, оказывается, теплое, почти горячее, от него пар идет! Никогда раньше не видел такого. Он зачерпнул кружку и дал нам попробовать. У этого молока был вкус травы, да и запах непривычный.

С французским у Тома очень туго, но когда он не знает какого-нибудь слова, он просто берет английское и произносит его на французский манер. Самое смешное, что его понимают. А я-то сколько часов убил, разбираясь со всеми этими невозможными временами, запоминая существительные мужского и женского рода, ко пока я составлю правильное предложение, его уже поздно произносить — тема переменилась. Так и вышло, что, хотя главный эксперт во французском — я, разговаривал почти все время Том, а мне лишь изредка удавалось ввернуть фразу. Жена месье Бенвеню угостила нас апельсиновой настойкой собственного приготовления, после этого разговор пошел повеселее, мы уже шутили, смеялись. Жаль, бутылка слишком быстро кончилась.