Берли Догерти - Здравствуй, Никто

— Кристофер, — мать раскурила очередную сигарету. — Я поступила ужасно, когда бросила твоего отца.

— Я знаю.

— Но еще раньше я сделала гораздо хуже — когда вышла за него замуж.

В глазах у меня защипало. Я не мог посмотреть на нее прямо.

— Рассказать об этом?

— Как хочешь. — Я не мог понять, хочу ли я знать эту историю. Хотя не за тем ли я сюда приехал? Трудный вопрос.

— Когда я встретила Алана, я была, наверное, младше, чем Элен. Отец умер, когда мне было двенадцать. Часто горе придает людям сил, таких сил, которых они раньше в себе не знали, а порой горе, наоборот, отнимает все силы. Меня вырастила бабушка, но она больше любила мою сестру. Ее все любили больше. Из школы я ушла в шестнадцать лет, хотя мне и говорили, что я очень умная и могу добиться большего. Но я решила: хватит. Мне хотелось стать независимой, доказать, что я чего-то стою, ты меня понимаешь? Порою из благих побуждений мы совершаем жуткие глупости. С твоим отцом я познакомилась на работе. Я работала секретаршей в офисе. В обеденный перерыв он часто приходил ко мне, и мы вместе сидели во дворе. Он был чем-то похож на моего отца, понимаешь? Иногда мне казалось, что я влюблена в него, и все из-за того, что он напоминал мне отца. Старше на десять лет, очень скромный и предупредительный. Видно было, что он без ума от меня, что он во мне души не чает. У него был свой дом. Он умолял меня выйти за него. Это был мой шанс. И я решила, что люблю его. Может быть, я и правда любила его, но не так, как надо… Элен возилась на кухне, роняла ложки на пол и вообще производила много шума. А я думал об отце — таком ласковом, добром, хорошем, — и мне захотелось плакать от обиды за него, плакать от отчаяния. Мы с матерью сидели и молчали. Должно быть, прошла целая вечность. Потом вошла Элен, на цыпочках, стараясь не мешать, и поставила на стол тарелки с салатом. Словно кто-то раздвинул занавески и впустил в комнату солнце. Я вдруг успокоился. И тронул ее за руку — на секунду, просто чтобы сказать ей что-то…

— Я буду в саду. — Она улыбнулась мне и выскользнула из дома.

Мы с матерью снова остались одни.

— А потом ты встретила Дона.

— Да, я встретила Дона. Года через два после того, как родился Гай. Я стала вступать в разные клубы — просто не могла больше сидеть дома. Отец безумно вас любил. По вечерам его никуда было не вытащить, он обожал возиться с вами, читать вам книжки, собирать лего, ну и все в таком духе. Мне же хотелось выбраться куда-нибудь, и он не возражал. Я вступила в клуб скалолазов, и тут-то это произошло. Я влюбилась, впервые влюбилась. Бывает же так: двадцать шесть лет, двое детей, и я в первый раз в жизни по-настоящему влюбилась. Поздно. Слишком поздно. Я сходила с ума. Не знала, что делать. Мне казалось, что я умираю, Кристофер, честное слово. Что моя душа умирает. Я не прошу прощения и не оправдываюсь, я просто сделала то, что сделала, чтобы сохранить себя и свою душу. Четыре года я не могла ни на что решиться, но в конце концов что-то сломалось во мне и я ушла к Дону.

Она отпихнула тарелку, достала из кармана пачку сигарет, но, помедлив, отшвырнула и ее.

— Я снова травлюсь этой гадостью, с тех пор как получила твое письмо.

— Ты не хотела нас видеть.

— У меня не было сил вынести это. Я любила Дона и добилась того, чего хотела: мы наконец были вместе, пусть даже мне пришлось бросить мужа и двоих детей. Несколько месяцев тоска сжигала меня. Чуть ли не каждый день я рвалась вернуться, но сделать это — значит навсегда распрощаться со своей душой. Больше всего мне хотелось бы жить с Доном и с вами. Но, наверное, я все же любила Алана — не как мужа, а как отца или как друга, — и поэтому не стала отнимать у него еще и детей. Да и какое я имела право? В конце концов я решила никогда, никогда больше не встречаться с вами, мальчики. Может быть, я думала этим наказать сама себя, не знаю. Лишь теперь я поняла, как я ошиблась.

Несколько часов спустя, в поезде, слова матери все еще продолжали кружиться у меня в голове, словно мышата в автомобилях, мчащиеся по лабиринту темных туннелей, выныривая на свет и снова ныряя в темноту, кружа и кружа без остановки. Элен, уютно устроившись у меня на плече, кажется, заснула. Я был рад, что она спит. Что можно просто ехать и не разговаривать ни о чем.

В день первого выпускного экзамена по английскому с утра было дико холодно. Все в один голос твердили, что в июне начнется жара, что это уже традиция — жара всегда стоит до конца экзаменов. Мне говорили, что я наверняка схвачу сенную лихорадку, буду приходить на экзамены весь в соплях, со слезящимися глазами по полчаса разбирать вопросы в билетах, обливаться потом и ходить с обгоревшей шеей. Но этим летом все вышло совсем по-другому. Единственное, о чем я жалел в тот день, переминаясь с ноги на ногу в школьном холле, что не надел шерстяные походные носки. Я никак не мог сосредоточиться. Всю ночь я зубрил цитаты из «Гамлета» и из «Много шума». Вдобавок ко всему, сегодня же мне предстояло сдавать обществоведение, и голова буквально трескалась от разных терминов и теорий. Я надеялся, что мне достанется что-нибудь вроде тендерной политики или проблем образования, тогда можно не беспокоиться.