Берли Догерти - Здравствуй, Никто

— Элен, ты меня очень серьезно подвела.

Вот и все. Что ж поделаешь, кого-то я должна была подвести.

Отец вошел следом, бренча ключами от машины. Он встревоженно взглянул на меня и направился в соседнюю комнату, где его ждало фортепиано. Видно, решил, как всегда, отгородиться от неприятностей своей музыкой. Я поспешила следом и опередила его, усевшись на фортепьянный стульчик.

— Что она сказала? — спросила я отца.

— Мама очень расстроена, Элен.

— Ясно, что она расстроена, но что она решила? Позволит она мне здесь оставаться?

— Бог с тобой! — отец всплеснул руками. —Не выкинет же она тебя на улицу!

— То есть позволит ли мне с ребенком жить здесь?

— Милая, неужели ты действительно решила его оставить? — умоляюще посмотрел на меня отец.

Я почувствовала, как на меня накатывает удушливая волна, и понимала, что если я сейчас заплачу, то это надолго, успокоиться уже не получится. Рыдания уже подступали к горлу, и, развернувшись на стуле, я открыла крышку фортепиано и начала играть. Разговоры все равно не помогут. Я понимала, что поступаю точно так же, как отец поступил бы на моем месте, но меня это уже не смущало. 'Я просто ничего не могла с этим поделать: музыка жила во мне, вот как ты живешь, мой милый Никто, в ней была моя кровь, мое дыхание. Я не знала, что я играю, импровизация лилась сама собой, голос отца звучал где-то далеко-далеко, по ту сторону океана музыки.

— А я бы отдал все на свете — абсолютно все, чтобы учиться в музыкальном колледже. Понимаешь ты это или нет?

В жизни не слышала, чтобы отец говорил с таким гневом в голосе. Или это была горечь?

Но мне было все равно. Темные мрачные аккорды падали в колодец моей души.

— Ты не имеешь права бросать свою жизнь на ветер!

С этого дня мы с Элен использовали каждую возможность, чтобы побыть вместе. Мне кажется, что неделя после того, как она сбежала из больницы, была для нас самой счастливой неделей. Мы словно слились воедино и делили пополам все наши каждодневные радости и горести. Прошлое и будущее словно перестали существовать для нас.

— Что же нам все-таки делать? — спрашивала меня порой Элен, или я задавал ей этот вопрос, но ответ оставался прежним. Мы ничего не знали, вселенная казалась нам слишком огромной и хаотичной, чтобы пытаться управлять ею.

— Но что бы ни случилось, мы будем вместе.

Мне так и не позволили приходить к ним в дом, звонить Элен тоже было бесполезно. Но мне хотелось как можно больше быть рядом с нею. Вот почему, встретив однажды по дороге из школы ее брата, Робби, я попробовал подкупить его, чтобы он передал Элен мое послание. Сначала он вел себя осторожно, судя по всему, миссис Гартон снабдила его особыми инструкциями на мой счет.

— А я тебе за это дам батончик «Марс». — Такое предложение его немного смягчило. — Понимаешь, Робби, это действительно очень важное секретное задание. Кроме тебя, никто с ним не справится.

Я просил ее встретиться со мной на железнодорожной станции 15 мая в восемь часов. И когда я ее там увидел, я чуть не запрыгал от радости. Она стояла рядом с книжным стендом и читала Томаса Гарди.

— Нервничаешь? — спросила она, когда подошел наш поезд.

— Просто с ума схожу.

— Ладно тебе, все будет в порядке.

Поезд был битком набит, было шумно и душно. Мы с облегчением вздохнули, когда вышли в Манчестере, чтобы сделать пересадку.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил я.

— Стоит попробовать, — улыбнулась Элен.

Мы стояли на платформе, держась за руки и думая о своем.

Вскоре подошел поезд. Мы сели в вагон и не расцепляли рук до самого Карлайла. По Элен еще ничего не было заметно. Глядя со стороны, невозможно было определить, что в ней было что-то необычное, но мы-то знали. Эта тайна, она заставляла нас то и дело незаметно для других переглядываться и сжимать ладони друг друга.

Мне всегда казалось, что в этом есть что-то глубоко интимное, в держании за руки то есть. Всегда чувствуешь, даже не глядя, что ощущает тот, кого ты держишь за руку. Когда я только встретил Элен, я сразу почувствовал, что она необычная девушка, в ней было спокойствие и постоянная расположенность к людям, я раньше ни в ком такого не встречал. С ней никогда не боишься, что она надуется, если ты, допустим, что-то не то сказал или как-то не так посмотрел. Терпеть не могу девчонок, которые вдруг, ни с того ни с сего, начинают на тебя дуться, а когда спросишь их, в чем дело, молчат как рыбы. Но спустя какое-то время я понял, что больше всего меня сводит с ума ее улыбка. Вообще-то, она, как и ее отец, очень серьезная девушка, и когда с ней говоришь, она так внимательно на тебя смотрит, что начинает казаться, будто она читает твои мысли; это, по правде сказать, меня немножко нервирует. В таких случаях, я всегда начинаю пороть полную чушь, придумывать абсолютно тупые шуточки, чтобы хоть как-то ее отвлечь. И когда она наконец улыбнется, то совершенно преображается. У нее просто сногсшибательная улыбка. Сколько же недель она не улыбалась! Жутко было день за днем видеть ее напряженные глаза, как у неизлечимо больной. Я знал, что виноват в этом, и оттого становилось совсем паршиво. Но теперь она снова счастлива, и, сжимая ее руку, я чувствовал, что она улыбается, хотя бы я в этот момент читал книгу, а она смотрела в окно. И от этого делалось тепло и уютно, и голова немного кружилась. Я не мог отпустить ее руку. Не мог не прикасаться к ней.