Холли Габбер - Мозаичная ловушка

– Я открываю любую страницу, а ты называешь мне строчку. Все очень просто.

Она раскрыла книгу.

– Ты первый, Ларри. Какая строка?

– Пятая сверху.

Кароль сначала молча пробежала строку глазами, и ее брови поползли вверх.

– О-ля-ля… Слушай-ка: «И увидел на дороге мертвого подмастерья, он замерз под ивой». Какая печальная у тебя судьба! Не гуляй зимой под ивами… Ладно, теперь моя очередь. Открыл? Третья снизу.

Ларри захихикал и с наслаждением прочел:

– «Значит, я умру, стану морской пеной, не буду больше слышать…»

– Стоп, стоп! Что за кошмар? Что за сборник страшилок нам попался?

– Это Андерсен. Сказки.

– Сказки?! Андерсена?! Ну уж эти строки точно не из «Снежной королевы» и не «Дюймовочки»… Похоже, он много чего понаписал. Может, это «Сказки из склепа»? Дай книгу. Ну?

– Снизу седьмая.

– «Меж зеленых листьев вилась черная лента и свисал траурный флер»… О боги! Ларри! Я сейчас тоже умру! От смеха! Какая потрясающая книга! Может, купить ее и насладиться на досуге? Сколько она стоит? О-о… Нет, лучше наслаждаться чем-нибудь более доступным. Давай гадай мне в последний раз. Сверху четвертая.

– «Посреди комнаты стоял открытый гроб, в нем покоилась женщина…»

Кароль хохотала уже так, что у нее началась икота.

– Тише, – бормотал Ларри, озираясь, хотя он и сам давился от смеха, – ну тише, Кароль… А то нас попросят выйти…

Кароль небрежно бросила книгу обратно на полку, уселась на широкий выступ у окна, закинув ногу на ногу, и протяжно вздохнула:

– О-ох… Ну и ну… А я всегда думала, что Андерсен – детский писатель. Писал милые сказочки… Значит, я недостаточно хорошо изучила его творчество. Как же он… как это сказать… оптимистично смотрел на мир! Может, у него были проблемы в интимной жизни? Или постоянно болели зубы?

– Или он страдал несварением желудка, – предложил свою версию Ларри.

– Или ненавидел детей, для которых сочинял! – подхватила Кароль.

Тут уже оба расхохотались. Ларри сел рядом с ней, с невероятной для себя смелостью придвинулся вплотную к ее бедру и снова взял за руку. Ему было ужасно приятно приближаться к Кароль, касаться ее и осознавать, что она ему все это безропотно дозволяет. Если бы еще отважиться ее поцеловать… Ведь он никогда не целовался с девочками, а все его сверстники рассказывают о своих подвигах такое, что он чувствует себя рядом с ними трехлетним несмышленышем.

– Давай пойдем куда-нибудь, – внезапно предложил Ларри, еще точно не зная, куда им следует пойти, чтобы он мог осуществить свое безумное намерение.

– Мы и так уже где-нибудь, – со смешком ответила Кароль, глядя ему в глаза своими озорными спелыми вишенками.

– Нет… Ты не торопишься домой?

– У меня уйма времени. Папа появится не раньше десяти, и до вечера я могу делать что угодно.

– Отлично. Тогда пойдем в кино. Дождь, кажется, уже перестал.

– Пойдем. Только не на фильм ужасов. Хватит с меня гробов и покойников.

Предвкушая два часа идиллического времяпровождения в тепле и темноте, Ларри решил отправиться на такой фильм, который не позволил бы ему интересным сюжетом отвлекаться от главного – от Кароль. Изучив афишу, он выбрал «Огни большого города» Чарли Чаплина, рассудив, что такое старье не будет стоить его внимания. Как он ошибался… Картина очаровала Ларри с первого момента, он почти забыл о своей спутнице и запланированной акции. Он следил за похождениями маленького бродяжки неотрывно, затаив дыхание; истерически хохотал, когда тот выступал на ринге против боксера-верзилы, отчаянно переживал, когда мерзавец богач совершал очередную подлость… А уж когда в самом конце фильма прозревшая цветочница протянула бродяжке цветок, ощупала его лицо и внезапно узнала, Ларри начал давиться слезами. Вцепившись в подлокотники кресла, он прилагал все усилия, чтобы ненароком не всхлипнуть, но его щеки горели, перед мокрыми глазами все расплывалось – впрочем, смотреть уже было не на что. Финальные кадры картины уплывали, но музыка – чарующая, щемящая, надрывающая сердце – продолжала звучать и переполняла душу Ларри и печалью, и радостью, и еще какими-то непонятными, абсолютно мистическими чувствами: вероятно, ностальгией по тому давнему времени, когда он не жил, но его душа, быть может, уже существовала в какой-то другой оболочке.

Еще до того, как зажегся свет, он успел кулаком торопливо утереть глаза, а уж потом искоса посмотрел на Кароль. Она не плакала, но сидела, открыв рот, и как зачарованная продолжала смотреть на уже погасший экран. Углы ее малиновых губ опустились, она выглядела несчастной и потерянной.