Александр Иличевский - Ослиная челюсть

И вот еще: «пират» был в самом деле одноногим – на колодке была приклеена листовка: зелеными чернилами алгебраический орнамент бреда: кому-то сообщала, что такой-то – «Аллах акбар, джихад, я мщу, я мщу».

Нет, у него предчувствий не было. Хотя и знал, что у сестры сегодня сабантуй. Он не спеша оделся, вытряхнул песок из одного сандалия, прищепкой схватил штанину (воздушный велотрек) и двинул к остановке – ехать в Яффо.

Слепой закат лизнул ему плечо. Он обернулся. Макушка канула за горизонт – мениск, дрожа, перегорел, и тут же вал – огромный, как буйвол, белый, возносящий деву-небо – обрушился на буну и догнал его. Он и не думал утереться.

В армии впервые в жизни он увидел море. Огромное, как приключенье, море. Уйдя по берегу за город, видел, как пастухи овец купали в море: охапкой их в прибой вносили и отпускали. Шерсти поплавки катались в волнах. Кротко выбирались – чуть просветлев, как облака с восходом.

С тех пор по городу гулял он смело. Любил забраться в самый верхний ярус, откуда от базара шла стена – руины укреплений Сасанидов, тянувшихся от моря до предгорий, – чтоб в самом узком месте схорониться от урагана волжского хазар: широкие безбровые их лица, с по-женски длинным волосом – как прапор, накатывались с Севера не для того, чтоб воевать богатых, но чтобы богатство уничтожить (хаос работает, как Бог, – на сохраненье). Прогулка его шла по каменным уступам обрушенной границы. Спустившись в море, оглянулся в гору: стена змеей стекала, и качался амфитеатр города, срываясь со шварта, как бугай мирской – за телкой.

Сестренку схоронили в полдень. На закате он вышел из дому, оставив мать с соседкой. На пляже долго не засиживался. Перед уходом взял на колени камень. Внимательно всмотрелся, вынул ключ и что-то процарапал. Сдунул крошки. Затем из сумки вытряхнул все книжки.

Камень уложил – бережно, как ребенка.

С макушки снял кипу – распорядитель всучил на кладбище, – сказал: так надо, – на книги бросил, а заколку к брючине второй приладил у прищепки.

Потом – на дознании – пляжный сторож добавит:

– Еще заметил я, что, уходя, он криво как-то улыбнулся – не мне, скорей – себе, он был задумчив: сморщив щеку – недобро, странно, но, может быть, мне показалось.

Да, сестренка на опознании улыбалась: шрам, отмытый с виска через щеку.

А потом в новостях сообщили: прошел мимо Мечети Камня на Гору и там совершил сожженье – облился из бутылки и зажал под локоть к костылю, как книгу, камень; закурил, вдруг вспыхнул и, пылая, двинулся к посту: арабы ему не думали мешать – смотрели… герой вот так – обычно – протестует.

Проковылял лишь четверть склона. Встал на колени, догорая, и к камню приложил лицо.

Потом пришли наши и скрыть не дали – на камне надпись: «Закладной. Для Храма».

Происходит дождь. Без обстоятельств. Чтобы они появились, нужен ветер => Дождь?

Итак, у нас есть ветер, дождь – две степени свободы скучного событья => Ветер?

– Погода, поезд в ней, груженный шумом обязательств перед движением. Перед глазами гвоздь, забитый криво в лист фанеры, пустившей паутину трещин по амальгаме пристального взгляда: издержки неподвижности, вниманья. А также – нервы: струна события.

Купе, на том гвозде повисши, слегка качается, внизу стучит. От горизонта путь, очнувшись, ближе пролег, прогнулся и теперь хрипит, корежится, намотан на колеса, взлезает поперек. => Крушенье?

Зарезав путь, колеса стали безучастно. Роняет ветошь машинист.

Что ж, часто, коль спичек нету, выручает трут. Спустя, разлив соляру, подожгут.

Теперь, когда выучил «жить без тебя», грамматический нонсенс ожил завсегдатаем света – спитым чаем, видным в окне февраля час спустя до обеда. Видным тем, что в устной ошибке всегда «навсегда»: продвиженьем заката во взгляде проулка из Triesty на Grant, и там – к немоте, постепенно в прогрессе сознанья вовне прораставшего зрением разлуки – кисти, отмахнувшей пробел до остатка времен, где сейчас не обнять и не стать мне тобою, где имени кража являет покражей резон бедняку быть спокойным и бедным – собою.

Потому-то немые – он – крупный рыжий здоровяк, она – худышка с выразительными губами, предпочтя пустословить стежками вокруг запястий, остывшему кофе, газете, Яго из платной шкатулки, – за соседним столиком напоминают мне…

Впрочем, сцена немая подвижна – не нуль, вопреки частому ее толкованию как точки в финале, умело входящей в осознанье предложения, пьесы – запретом воображению на продленье жизни героям.