Александр Иличевский - Ослиная челюсть

Разглядывание затягивало с головой. В то время как прочие по наказу взрослых собирали бабочек в трехлитровые банки, кишевшие упругим под ладонью трепыханием, дымившиеся над горлышком стряхиваемой пыльцой, я занимался куда более гуманным уничтожением поколения гусениц, ежегодно грозящего сирени.

Удовлетворившись визионерским путешествием, я медленно, точным, как у бильярдиста, движением отводил руку и, сжав солнце фокусом на крылышке, навсегда запоминал, как темнела, коричневела, чернела – и вдруг подергивалась седой прядкой страница «Вазир-мухтара», как вспыхивало прозрачным лоскутом оранжевое пламя, как слова, вдруг налившись по буквам синеватым отливом, гасли непоправимо одно за другим – словно дни сотворения мира.

Он становится на четвереньки. Ложится. Замирает. Он передразнивает ее: отбрасывает левую руку, прикладывает щеку к предплечью, просовывает кончик языка между зубов. Он крепко жмурится: не помнит.

Потом начинает реветь от злости. Катается по полу, бьется. Оцепененье. Раза три сосед возвращался с работы. Визг щенка добермана у лифта, коготками по створкам. Приходила хозяйка квартиры за санками для сына – прошла только на балкон из кухни, писала долго записку, что была, забрала.

Утром выходит в ванную – бриться. Ровно помазком залепляет зеркало белым. Мочится в раковину, сливает горячую воду. Движенья легкие как кровь – движения не весят. Он не чувствует лица, нажима. Пустота. Ничего не чувствует и боится этого: неловок.

Клубника со сливками пены, молотый перец щетины. Обрезался, где желудь миндалины, глубоко – он чувствует ранку изнутри, ее податливость при глотке: проем в пустоте. Щепотью пробует стянуть – папиросная кожа. Ему мешает эта легкость. Он не… Не чувствует, как набухают края ранки и распускается бутон шиповника – приглашающая влажность, невесомость входа.

Пробует средним пальцем, оттягивает, не понимает, насколько глубоко гортань, – отводит правую руку, роняет бритву.

Стирает с зеркала пену, пытается видеть туманность, порез, разводы, клочья, воронка свиста.

Он понимает, что не смотрит себе в лицо. Обрыв.

Однажды они играли в жмурки – завязывали глаза кашне так туго, что становились видны зеленые разводы: палочки, колбочки от глазного давления приближались дном, изнанкой глазного яблока. Тупая боль. Завязывали обоим, чтобы не было победителя, и бродили по дому на ощупь.

Ольга представляла внутри себя их двухэтажную жилплощадь – так легче: сеанс одновременной – с домом и с ним – игры вслепую. Когда дом не видит жильца – так проще: клетчатый шотландский мозг восемь на восемь, два в шестой свободы чувства. Все упрощено до предела – ход конем – рука выбрасывает подвернувшийся пуфик за предполагаемый угол и судит о спугнутом по шуршанию, воплю:

– О, коленная чашечка! О, нерв предплечья! – о подлокотник кресла или о косяк в прихожей.

И тогда следует бросок вперед: осалить.

Она чуть сдвигала шарф, чтоб видеть – пусть и недоимками сумерек – очертания. Она шулерствовала, поскольку до слез не любила проигрывать – никогда – она – до слез.

И вот поднимается наверх – девять ступеней – в спальню, в руке подвернувшийся в прихожей зонтик – продолжение руки – щупальце слепого, предупредительный орган нечестной подсказки, разрешенной правилами.

У него же – ничего: выставлял перед собой напряженную пустоту, как поле, – и прислушивался к ее возмущениям, волнам. Он считал это верным способом, когда привычное еще и усиливается волей, будучи ею раскрытой, – то мозг настраивается на различение.

До этого они бродили по дому бесконечно, никак не могли встретиться – отсюда известное напряжение: нервы на штопку, поскольку для них это было настоящей битвой. Поймав себя, они владели друг другом жестоко – до края.

И она видит его – он близорук и неважный искатель, даже при свете рассеян. Она мечет сорок пять сантиметров алюминия ему в корпус – и вдруг раздается яркий – лоскутья света – звон.

– Ты разбила зеркало!

Зеркало разбилось.

– Как странно, я поймал тебя. Ты проиграла… Зеркало… Ну вот еще…

Истерика и всхлипы – испуг в глазах.

– Подумаешь, стекло. Ну, прекрати… Скажи ведь – проиграла? Ты спутала со мною отраженье… Что же… Ведь тебя нельзя винить. Ну, успокойся…

– Я выиграла! Выиграла!

– Да-да, конечно, выиграла – ну как иначе, успокойся…

Рыданья. Мокро и понятно. Истерика.

– Это нечестно. Я… Я спутала себя с тобой!..