Амос Оз - Познать женщину

Проснувшись, он взглянул на часы и сразу понял, что опоздал: газета уже брошена из окна автомобиля «сусита» прямо на бетонную дорожку, несмотря на записку с просьбой класть корреспонденцию в почтовый ящик. Поднимаясь, он услышал, как Нета пробормотала во сне тоном задиры: «А кто же нет?!» — и затихла. Иоэль вышел босиком в сад накормить кошку с котятами в сарае, поглядеть, как поживают фруктовые деревья, и понаблюдать немного за перелетными птицами. Около семи он вернулся в дом, позвонил Кранцу и попросил у него на время маленький «фиат». Прошелся по комнатам, будя своих женщин. К семичасовой сводке известий он уже был на кухне — готовил завтрак и косился в заголовки газет. Из-за газеты сводку слушал вполуха, а голос диктора помешал ему уловить, что же сообщалось в заголовках. Когда он наливал себе кофе, к нему присоединилась Авигайль. Выглядела она свежей, и пахло от нее как от русской крестьянки, проведшей ночь в стогу сена. Следом появилась его мать: лицо печальное, губы поджаты. В половине восьмого на кухню вошла Нета.

— Сегодня, — сказала она, — я и вправду опаздываю.

Иоэль ответил:

— Пей и поедем. Времени у меня до половины десятого. Вон едет караван — это Кранц с супругой гонят для меня «фиат», а наша машина останется тебе, Авигайль. — И стал собирать со стола посуду, мыть ее в раковине.

Нета пожала плечами и тихо заметила:

— По мне…

— Мы уже пробовали предложить ей кого-нибудь другого, — сказал Акробат. — Но ничего не вышло. Она не готова дарить своей милостью никого, кроме тебя.

— В среду утром ты едешь, — заключил Учитель. Запах туалетной воды вился вокруг него, как аромат женских духов. — В пятницу вы встретитесь, а в воскресенье ночью ты уже вернешься домой.

— Минуточку, — осадил Иоэль, — вы слишком гоните коней…

Он встал и подошел к окну, единственному в узкой, вытянутой в длину комнате. В просвете между двумя высокими домами виднелось зеленовато-серое море. Гряда неподвижных облаков гнетуще нависла почти над самой водой — так начиналась осень. Около шести месяцев миновало с того дня, как он оставил эту комнату, чтобы более не возвращаться. В тот раз он пришел, в кабинет Патрона передать дела Акробату, попрощаться и сдать то, что хранил в сейфе все эти годы. Он все еще мог отказаться от своей отставки, и Патрон обратился к нему тогда с такими словами:

— В последний раз взываю к твоему уму и к твоему чувству. — И прибавил: — заглядывая из-за спины настоящего в будущее, насколько дано нам, можно сказать, что Иоэль (если решит продолжить работу) один из наиболее вероятных четырех кандидатов, лучшему из коих предстоит через два года сесть с южной стороны этого стола — вместо меня, когда сам я отправлюсь в Галилею, поселюсь в деревне вегетарианцев и предамся созерцанию и меланхолии.

В ответ Иоэль улыбнулся:

— Что поделаешь, видно, мой путь не пролегает через эту южную сторону.

Сейчас, стоя у окна, он заметил, что шторы совсем ветхие, а весь кабинет, похожий на монашескую келью, пропитан печальным духом едва уловимой запущенности и это резко контрастирует с исходящими от Патрона парфюмерными ароматами, его ухоженными ногтями. Комната была небольшой, плохо освещенной между двумя канцелярскими шкафами размещался черный письменный стол, а перед ним кофейный столик с тремя плетеными креслами. На стене висели репродукции с картин Рубина и Литвиновского — виды иерусалимских стен и города Цфата. На краю книжной полки, уставленной сводами законов и книгами о «Третьем Рейхе» на пяти языках, стояла голубая копилка Еврейского национального фонда. На ней была нарисована карта Палестины — от Дана на севере до Беер-Шевы на юге, без треугольника южного Негева. По этой карте, словно мушиные метины, были разбросаны пятнышки — земли, которые евреи успели за полную стоимость выкупить у арабов до 1947 года. «Принесем земле избавление» — призывала надпись на копилке.

Иоэль спросил себя: неужели и вправду было время, когда он стремился унаследовать этот серый, невзрачный кабинет? И возможно, пригласить сюда Иврию — под предлогом, что требуется совет относительно меблировки. Усадить за стол напротив себя и, подобно мальчишке, форсящему перед матерью, что всегда ошибалась в нем, не ценила как должно, преподнести сюрприз и посмотреть, как проглотит: вот из этого скромного кабинета он, Иоэль, отныне руководит секретной службой, самой совершенной в мире, как говорят. И возможно, Иврия спросила бы его — с нежной, всепрощающей улыбкой, вскинув опушенные длинными ресницами глаза, — в чем внутренний смысл его работы? И он скромно ответил бы: «Видишь ли, в конечном счете я всего лишь ночной сторож или кто-то в этом роде».