Роберт Крайтон - Камероны

– А это зачем?

– Задаток, чтобы скрепить уговор. – Ему не хотелось брать деньги – точно милостыню подали, – и все же он положил монету в карман.

– Ну-с, ты уверен, что можешь говорить от имени своей матери?

Мальчик вспыхнул.

– Разве не я теперь хозяин в доме?

– Да, конечно, – сказала Мэгги, и ей снова стало жаль его. Грустный это дом, где хозяином такой мальчик.

– Сделано-заметано, – сказал он и, хлопнув себя по карману, где лежала монета, двинулся к двери.

– Когда же мы можем переезжать? – спросила Мэгги.

Об этой части дела он совсем забыл.

– Как только мы выедем, – сказал он, снова погрустнев.

– Тогда завтра после чая.

Он подумал с минуту. Все разворачивалось куда быстрее, чем он мог подумать.

– Это ваш фургон?

Мэгги кивнула.

– Если одолжите нам фургон, тогда завтра после чая можно и переезжать.

– Мы будем готовы.

– Сделано-заметано, – оказал парнишка, снова обменялся с ней рукопожатием и закрыл за собой дверь. Все оказалось так просто.

Она ни слова не сказала своей семье, потому что хотела насладиться всеобщим удивлением, вкусить сладость победы, прежде чем делить ее. Когда на следующий вечер мужчины пришли домой после работы в шахте, их ждал у двери фургон, новый пони был уже впряжен в него, а в фургоне лежало все их достояние, кроме нескольких наиболее тяжелых предметов обстановки. Они были просто ошарашены. Встать утром как низовик, а лечь в постель как верхняк – с этим так быстро не свыкнешься. Чтобы переехать с Шахтерского ряда на Тошманговокую террасу – да к этой мысли надо неделями привыкать, а они вот переезжали через полчаса после окончания смены в шахте!

– Не хочу я уезжать отсюда. Это мой дом. И мне нравится жить здесь, – сказал Джемми. – Здесь я родился, здесь мне и быть.

Одной только Эмили хотелось переехать.

– Буду стоять у своего окошка и поплевывать на здешних людишек, – заявила она.

– Хорошо, что твой брат Роб не слышит, – сказал Сэм. – Уж он бы отстегал тебя как следует. Ты же среди этих людей выросла.

При упоминании о Роб-Рое Гиллону взгрустнулось: он видел в этом переезде не только передвижение вверх по социальной лестнице, но и углубление пропасти, образовавшейся в их семье. Он ни разу не разговаривал с Робом с тех пор, как они расстались, а этот шаг еще дальше отбросит их друг от друга. Гиллон обошел дом, который выглядел сейчас совсем голым. Чем же они могут похвастать? Несколько стульев, буфет, несколько цинковых и деревянных бадей – вот и все за сто лет работы в шахте. Грубо обтесанный деревянный стол – традиционный свадебный подарок шахтовладельцев своим работягам в день свадьбы, – сколько сотен тысяч обедов, завтраков и ужинов было съедено за этими голыми досками? Несколько кастрюль, несколько тарелок, несколько чашек и стаканов, несколько горшков с геранью.

И еще кровать, в которой родилась Мэгги; здесь же были зачаты почти все, а родились вообще все дети Гиллона, здесь родился и отец Мэгги, ныне уже лежавший в земле.

– Ну, какой прок стоять и глазеть на вещи? – заметила Мэгги.

– Твой отец родился на этой кровати.

– И его отец – тоже. Но нечего на нее глазеть – мы не можем взять ее с собой.

Кровать эта, как и все остальные в доме, была встроена в стену. Тот, кто делал такие кровати, не собирался никуда уезжать. Люди в Пит манто редко переезжали – разве что на кладбище в конце жизни.

– И куролесили же мы с тобой на этой кровати, – заметил Гиллон, но Мэгги не желала ударяться в воспоминания.

– Все это позади. А что прошло, то не важно. Важно лишь то, что впереди.

– Неужели все эти дни, которые мы прожили вместе, ничего не значат? И все ночи тоже?

– Ровным счетом ничего. Важен итог. – И она указала на детей, возившихся на кухне, вытаскивая буфет и тяжелые чугунные горшки. – Бывает итог хороший, бывает плохой, бывает, что еще не знаешь, каким он выйдет.

Она, наверное, права, подумал Гиллон. Он уже смирился с тем, что она почти всегда права.

– Интересно, что бы подумал твой отец, если бы знал, куда мы перебираемся.

– Он был бы горд. Он был бы так горд. Ему приятно было бы ходить к нам наверх в гости.

И Гиллону снова стало грустно. Том Драм ушел из жизни, и в его собственном доме не осталось даже следа от него. Умер он несколько лет тому назад – полвека провел под землей, и однажды утром что-то в нем сломалось, какая-то пружина в его душе или сердце лопнула. Он не мог встать и взять кирку, поэтому он остался в постели и скоро умер. А потом умерла и она, его странная смуглая жена, – ушла из жизни, как и положено хорошей жене углекопа, раз она больше не нужна. Рабочий билет проколот, табельная книга наконец захлопнута – пора уходить, есть разрешение покинуть этот мир. Она знала, что расстается с жизнью, и Гиллон навсегда запомнил те страшные слова, которые она сказала ему: