Роберт Крайтон - Камероны

В те дни Гиллон еще мог улыбаться.

– Другие уже опередили тебя, желающих целая очередь, к примеру мой сын Джем, но ты, пожалуй, ждал дольше всех. Ладно уж, отдам я тебе Брозкока в полное твое распоряжение.

Обеспокоило Гиллона то, что произнес он эту фразу с ощущением своей власти.

Пояса стали затягивать особенно туго, урезывая себя во всем, во второй половине июня. Из зимних запасов еще осталось немного репы и бочонки с овсянкой, так что жизнь продолжалась. Тушеная репа, овсянка с турнепсом – это была главная еда. На пустоши появились «мохнатики» (во всем мире, кроме Питманго, их называют одуванчиками), их пускали в салат, тушили и варили, чтобы хоть что-то было в котле, кроме воды. А еще готовили суп «Под крик петуха» – куриный суп без курицы, просто вода с травой, только получался он до того кислый, что от него болел живот.

– Ну, теперь за дело примутся бабы, – сказал Селкёрк. – Я уже видел, как это бывало в других местах. Но и винить их нельзя. Когда детишки до того плачут от голода, что, надорвавшись, засыпают, все принципы начинают лететь вверх тормашками.

– Нет, у нас бабы хорошие, – сказал Сэм. – Мы здесь не в первый раз голодаем. Они от нашего папы не отвернутся.

– Только те, кто никогда не голодал, боятся голода, – заметил Эндрью. – А мы тут к голоду привыкли.

– К голоду по собственному выбору? – спросил мистер Селкёрк.

Всем стало не по себе, когда он так сказал. Чего он, собственно, добивается? И зачем он приходит сюда и льет воду на огонь, который они разжигают?

– Какого дьявола, перед людьми и не стоит выбор, – сказал Сэм. – Решать должен папа. Его право аннулировать иск, но он вовсе не собирается это делать.

– Нет, женщины, конечно же, поддержат мужчин, – сказал Гиллон и, посмотрев на Мэгги, понял, что она этому не верит. Впрочем, она всегда невысоко ставила питманговских женщин, если речь шла о том, чтобы от чего-то отказаться или без чего-то обойтись.

В воскресенье в церкви он впервые заметил взгляды – не столько заметил, сколько почувствовал, – недоумевающие, слегка враждебные и осуждающие взгляды некоторых пожилых женщин, которые никак не могли взять в толк, зачем Гиллон творит такое с лейрдом и с ними, разрушая установившееся в их жизни равновесие.

Мистер Маккэрри решил произнести в тот день старую проверенную проповедь о том, как важно знать свое место в установленном порядке вещей. В мире есть лестница, которая уходит в бесконечность – не буквально, конечно, сказал он, – и на этой лестнице для каждого мужчины и каждой женщины есть своя ступенька. Господь в своей безграничной мудрости поставил каждого человека на ту ступеньку, которая ему больше подходит, и каждый человек, достигнув нужной ступеньки, сразу это чувствует: он счастлив, ублаготворен и доволен жизнью и своим местом в ней. Залог подлинного счастья в том, чтобы знать свое место на лестнице, сказал мистер Маккэрри.

Если человек начинает спускаться по ней – это величайший грех, потому что тосподь поставил его на такую ступеньку, где он должен раскрыть все свои способности и возможности, и человек обязан жить так, чтобы быть достойным этого места.

Но еще больший грех, когда у человека появляются ложные стремления. Когда, к примеру, он вожделеет более высокого положения. Когда он жаждет забраться выше по лестнице и перелезть через тех, кого господь поставил над ним. Привести это может лишь к поражению, потому как становится источником волнения и (недовольства, и человек выбивается из общего потока. Рано или поздно жизнь стирает в порошок таких лжемечтателей. Тут прихожане стали оборачиваться и смотреть на Гиллона.

Джемми поднялся и пошел к выходу. Мистер Маккэрри, прервав проповедь, уставился Джему в спину, точно моля господа бога поразить насмерть молодого человека громом и молнией. Тогда встал Сэм, а на другом конце церкви – Сара Камерон Боун.

– Не сомневайтесь, я бы тоже поднялся, если б мог, – сказал Сэнди Боун. Все это слышали. – А на какой ступеньке лестницы стою я, безногий?

Гиллон сидел и чувствовал, как лицо его заливает краска от того, что он стал центром внимания, но тут, к его удивлению, на ноги поднялся сидевший рядом с матерью Эндрью и вышел, весь залившись краской, как и отец. После этого поднялись и пошли к выходу и другие, но их было немного. Протест был выражен, но и проповедь была выслушана. По пути к выходу какая-то старуха, которую Гиллон едва знал, остановила его.

– Господи ты боже мой, кто, ты думаешь, ты есть и куда тебя несет? – сказала она. – Ведь не так все и плохо, – чего ж тебе еще-то надо?