Александр Мелихов - Заземление

Но сирота Лаэрт или не сирота, а он ей не сын, самое большее — подкидыш, и, когда в окошко заглянул смертный мрак, это сразу сделалось ясно.

«Милый друг, нежный друг, помни ты обо мне», — страстным и прекрасным женским басом пропела в прихожей Елена Образцова — после тягостных дней под клювом Калерии он переналадил входной сигнал: не нужно ему больше каменных гостей из-за гроба, что-то перестала его эта шутка забавлять. Он даже подумывал отключить и Образцову — сразу вспоминалось, что и ее голос звучит в сущности из потустороннего мира.

Унизительное заземление, которое произвела над ним проклятая Калерия, произвело тот неожиданный эффект, что теперь ему все напоминало о бренности.

Он не вышел к посетительнице: пусть усвоит, что если назначено на одиннадцать, то и нужно приходить в одиннадцать, а не в десять пятьдесят. Пусть пока посидит на кухне, Сима найдет, чем ее развлечь. После того как святой отец отыскался в южном полушарии (ну, учудил… Впрочем, он что-то в этом роде и подозревал!), она почему-то поликовала совсем недолго: уже через пару дней ее начало беспокоить, почему папочка улетел к Димке, никому ничего не сказав, да и как он вообще добрался до острова Кэмпбелла, там же вроде бы нет аэропорта, только вроде бы суденышки типа больших катеров, а связь с Димкой, как назло, прервалась, он же там живет в каком-то экспедиционном вагончике… Хотя после того, что они пережили, надо бы и подзаземлиться: все живы, здоровы, не сидим в тюрьме, и довольно с нас. Его-то теперь совершенно не смущало, что ожидать пациентам приходится на кухне, — так даже уютнее, — да и двушка больше не казалась ему постыдно тесной — много ли им с Симой надо, пора и в этом заземлиться, а то он что-то уж очень много начал о себе воображать.

И прежний хитон тоже начал ощущаться неким излишеством, которое ему больше не по чину, и даже борода. Насчет бороды он, правда, еще не решил — как бы пациенты не перестали принимать всерьез, они пока еще недостаточно заземлились, чтобы не судить по внешности. Поэтому и надо их приучать к точности, а то совсем уважать перестанут. Да и время нужно экономить, за десять минут вполне можно набросать тезисы к вечерней лекции.

Еще недавно, собираясь в школу психосинтеза, он непременно воображал бледную Лику, но теперь Калерия заземлила его до такой степени, что и фантазии о Лике были ему как-то не по чину, а без фантазий что в ней остается? Ну, бледная, ну, несчастная…Так ему и своих неприятностей хватает.

Правда, жестокое заземление, освободив его от прежних заморочек, похоже, начало порождать новые: теперь в нем нарастало сомнение, да кто он, в сущности, такой, чтобы замахиваться на аморальные революции? Ведь войны-то как раз из-за того и разворачиваются, что люди слишком много о себе воображают. Войны — это и была тема его сегодняшней лекции.

Все начинается с того, что людей интересует только исключительное: они так часто и упорно, да еще и привирая, рассказывают друг другу о редчайших проявлениях храбрости, верности, щедрости, что понемногу начинают считать исключительное нормой. Но им и этого мало — они начинают придумывать нечто исключительное даже среди исключений, — населяют воздушные замки своих культур никогда не существовавшими призраками Неустрашимости, Самоотверженности, Преданности, а затем начинают стыдиться того, что сами они совершенные пигмеи в сравнении с заоблачными вершинами невозможного. И, поскольку никто не смеет признаться в своей мизерности, полагая, что он единственный среди прочих святых и героев трус и шкурник, все становятся рабами своих же собственных выдумок. Когда прохиндеи или дураки возглашают нечто высокое типа «Лучше смерть, чем предательство», никто не осмеливается возразить, что вся его жизнь, как и жизнь любого нормального человека, есть нескончаемая вереница предательств, — в итоге, выбирая между правдой и смертью, трусы и шкурники выбирают смерть, потому что решаются признать правду о себе лишь тогда, когда отступать уже поздно.

А если бы они были с самого начала заземлены, спокойно отдавали себе отчет, что они людишки так себе — трусоватые, подловатые, не лишенные тяги к высокому, но только за чужой счет, — и не облегчали себе задачу убивать таких же так себе людишек, изображая их чудовищами и недочеловеками, вместо того чтобы честно понимать, что и те людишки как людишки, с кем всегда можно сговориться за счет щепотки идиотов, кои заземлению не подлежат, ибо и впрямь верят во что-то заоблачное, — короче, если бы народы понимали, что существует только земное, то они и вели бы себя, как это им свойственно в земном, — где поднажать, где отступить, где схитрить, где поблагородничать, но чтоб без особого риска и особых затрат. В земном и конфликтовали бы по-земному: лаялись, сплетничали, пакостили по мелочи, самое страшное — убивали из-за угла, но только поштучно, своих личных врагов.