Александр Мелихов - Заземление

В пустом и гулком собственном подъезде он подумал об этом совершенно серьезно. А дома, с облегчением обнаружив, что Симы еще нет — опрашивает всех подряд, не слышал ли кто чего, ведет независимое расследование, — он принялся заземлять Калерию, представлять ее то в сортире, то в какой-то канцелярии, где ею все помыкают, то в коленно-локтевой позиции и кое-чего добился, она перестала казаться ему грозным вестником каких-то высших сил; в итоге после расслабляющей таблетки он заснул так крепко, что не услышал, ни когда пришла Сима, ни когда она снова ушла.

Таблетки имели тот недостаток, что после них приходилось долго прогонять очумелость холодным душем и горячим кофе, но в конце концов это ему удалось. И все-таки, когда уже пришло время переходить на прием — на одиннадцать по электронке записалась какая-то дама, ему было никак не сдвинуться с места. И в хитон свой он почему-то не решился облачиться — откуда-то у него возникло чувство, что такая многозначительная хламида теперь ему как-то не по чину, поэтому он натянул через голову вчерашнюю безрукавку. (Сима, помешанная на желании отмыть себя, а заодно и его от какой-то неведомой нечистоты, разумеется, потребовала бы, чтобы он надел новую рубашку, но сам-то он не видел причин подыгрывать ее комплексам, когда ее не было рядом.) Он, пожалуй, теперь не стоил и своей поповской бороды, но это был рабочий инструмент, обнажившиеся толстые щеки разгонят половину клиентуры — попы не дураки, знают, чем брать.

— Приглашенье твое я принял, ты звал меня, и я явился! — грозный бас каменного гостя заставил его вздрогнуть — теперь, когда гостем из бездны в любой миг могла явиться Калерия, и этот выпендреж был ему не по чину, надо будет заменить на обычный звонок.

Пациентка оказалась весьма изысканная — в чем-то голубом и текучем, в волнистой широкополой шляпе, с благородной потасканностью в лице, с которого загадочно мерцали антрацитовые глаза, подведенные аж за виски — куда там Нефертити. Алый порочный рот был изогнут, как лук с очень глубоким перехватом.

Делая вид, что сражен ее красотой, он, не сводя с нее как бы ошеломленных глаз, медленно взял ее за руку и еще более медленно поднес ее к губам. И в кольцах узкая рука, сказал бы Лаэрт, хотя рука оказалась совсем не узкая, а неожиданно костлявая, со вздувшимися трудовыми жилами.

— Садитесь, пожалуйста, — он указал на кресло, как бы по-прежнему не в силах оторвать от нее глаз. — Слушаю вас.

Голос у нее оказался низкий, хрипловатый, зовущий.

— Я мужчина, — со скромным торжеством сказала дама. — Меня зовут Семен.

Уголки алого лука приподнялись в сдержанной улыбке.

Ему захотелось немедленно вымыть губы с мылом, но — клятва Гиппократа есть клятва Гиппократа. И какой же он борец с нормами, если не может с юмором отнестись к такому пустяку! Заземлиться, немедленно заземлиться.

— Вы гомосексуалист? — словно чем-то совершенно обыденным, поинтересовался он, и Семен ответила тоже очень обыденно:

— Нет, просто мне нравится переодеваться женщиной. Полностью, до нижнего белья. Смотреться в зеркало, гулять… Я особенно люблю, когда меня принимают за женщину, обращаются: дама… Я работаю охранником в супермаркете, так я как-то отпросился у напарника на полчасика, в туалете переоделся в женское платье и прошел мимо него, а он не узнал и еще даже дверь мне открыл. Это был такой кайф!..

Подведенные траурные глаза заволокло дымкой наслаждения.

— И… И это все? Больше вам ничего не требуется? Для счастья, так сказать?

— Нет, больше ничего.

— А какие у вас отношения с противоположным полом?

— Никаких отношений.

— А со своим? Полом, я хочу сказать.

— Я понял. Никаких. В смысле отношений.

— А желание есть? В смысле отношений.

— И желания нет. Мне нравится, когда за мной начинают ухаживать, куда-то приглашать, просить телефон, а я начинаю темнить — и приманивать, и увиливать, вроде и пообещать, и не пообещать… Это для меня самый большой кайф.

— И что, другого кайфа вам не требуется?

— Нет, не требуется.

— И как давно это у вас?

— Сколько помню, всегда.

— Но вы как-то страдаете от своей этой…м-м-м, необычности?

— Нет, не страдаю.

— И вы не хотели бы как-то измениться? Ну, в привычную сторону? В обыкновенную?

— Нет, мне и так хорошо.

— А… А чем же в таком случае я могу вам помочь?

— Меня мать достала. Мы в однокомнатной квартире живем, скрыться мне от нее некуда, переодеваться, краситься приходится в ванной, а это дело не очень быстрое. Так вот, когда я выхожу, она всегда спрашивает, ужасно так зло: ну что, натерся?