Ян Кеффелек - Варварские свадьбы

— Он ждет на пляже… Наверняка будет рад с тобой познакомиться.

Людо вместе с гостем сошел на берег и в свете фонаря увидел огромного черного барана.

— Это Панург! — объявил Куэлан. — Мою собаку убили, так я взял его.

Людо погрузил пальцы в жесткие волны овечьей шерсти, радуясь встрече с настоящим живым бараном — теплым, бородатым. — а не с одним из этих жутких фетишей, которых он приговорил к сожжению в Рождественскую ночь.

— Я хотел научить его лаять, но не получилось. Поэтому мне приходится блеять. А знаешь, почему я назвал его Панургом?

— Нет, — ответил Людо.

— Это из Библии, когда Моисей проходил через Иордан. Они все шли за ним как бараны… Ну ладно, прощай!.. А об этих подонках не думай, они теперь вряд ли скоро покажутся.

Людо смотрел ему вслед.

…Всю ночь в своих снах он шел за бараном, который вел его среди воспоминаний, заводя то на чердак, то в Бюиссоне, то в Сен–Поль, а когда он догонял его, оказывалось, что то был Людо и что он сам себе был поводырем.

Наутро, по совету Куэлана, Людо пошел на свалку — огромный пустырь, где прямо у моря высились и разрушались горы мусора. Над свалкой поднимались столбы испарений, воздух был наполнен смрадом испорченных продуктов, забивавшим запах смолы и йода. Людо с наслаждением углубился в этот лабиринт, как будто нашел еще один потерпевший крушение ковчег, полный неведомых сокровищ; его изумлял этот застывший смерч, демонстрирующий крах всего сущего и властно возвращающий материю к первоначальному хаосу. Крикливые стаи чаек и ворон, облепившие отбросы, отлетали на несколько метров при его приближении. То тут, то там из куч мусора торчали газовые плиты, развалившиеся буфеты, порыжевшие от ржавчины бидоны, остовы автомобилей, кресла, детские коляски, трупы собак, куски рельсов. Людо увидел целую лошадиную тушу, облепленную мухами. Он откопал шесть тарелок, совершенно целых и плотно обмотанных корнями, тянувшимися от зарослей крапивы. Нашел вторую часть «Камо грядеши» [25] Роман Генрика Сенкевича (1896 г.). . которую тут же пролистал, сидя за рулем сгоревшего грузовика. Подобрал ножи без лезвий, кастрюли без ручек, кое–какую одежду и сложил все это в разваливающийся чемодан. Похоже, не было ничего, чем свалка не могла бы одарить своего гостя. Людо казалось, что он вот–вот извлечет что–то невообразимое: церковь, подводную лодку, годы своего детства в Пейлаке. Он даже задавался вопросом, не погребен ли здесь под слоем нечистот Центр Сен–Поль со всеми своими невинными.

Самый прекрасный подарок достался ему вечером: музыкальная шкатулка в форме рояля, за которым достойна была сидеть разве что маркиза из шоколада. Он завел пружину и, неловко держа свое сокровище в руке, прослушал незнакомую мелодию из «Запретных игр» [26] Фильм Рене Клемана(1951г.). . Так, незаметно, среди скопища отбросов его настигла собственная память и растворилась его обида на судьбу. Он чувствовал возрождаемое музыкой живое биение прошедших лет, вновь и вновь заводил шкатулку, и ему казалось, что он углубляется в свое прошлое, возвращается к своим истокам, к правде о своем рождении. Он снова видел мать, и ему хотелось прикоснуться к ней, заговорить. Теперь, когда он не чувствовал больше обиды, он испытывал почти что раскаяние при воспоминании о своей жизни в Бюиссоне.

Вернувшись на судно, он лег прямо на пол и несколько раз подряд в полной темноте прослушал музыку из «Запретных игр», по–новому осмысливая свое прошлое. Затем зажег лампу и написал письмо Николь.

Ты знаешь что я убежал но я жив–здоров. Я убежал потому что ты не приехала на Рождество. Но я не загнулся. Ты можешь приехать ко мне на мой корабль. Есть такая деревня Ле Форж и если ты выйдешь и пойдешь по дороге то попадешь к морю и увидишь мой корабль у берега. Я в нем живу. Это мой дом. Ты даже сможешь зайти внутрь если приедешь. У меня теперь даже есть ремесло, я сезонник. Было бы хорошо бы если бы ты приехала. Ты можешь написать мне в кафе в Ле Форж.

Он поднялся на палубу, задумчиво посмотрел вдаль, порвал письмо и бросил обрывки за борт.

Его вновь охватила тоска о прошлом. Отныне его не мучил стыд, никто не донимал его саркастическими замечаниями, никто не повторял, что он идиот и родился некстати, что он опасен для окружающих, никто вообще ничего не говорил, потому что он жил в полном одиночестве. Забыв о своем корабле, он без конца блуждал по закоулкам своей памяти, воображая, что вновь оказался на чердаке. Он слышал скрип лестницы, поворот ключа в двери и забивался в свое убежище из мешковины, в котором прятал головы бычков. В иные дни он видел в иллюминаторе двор булочной, стену пекарни, застланные туманом поля, вдыхал запах горячего хлеба, и эти слишком живые воспоминания наполняли его душу горечью. В его видениях поочередно являлись то Лиз, то Николь; он представлял свою мать с заячьей губой и впервые подумал, что она ни разу его не поцеловала. Поддавшись сладостной иллюзии, он страстно целовал собственные руки, представляя, что касается ее кожи. Нанетт тоже присутствовала в его фантазиях, однако он слышал только ее голос. Это был даже не голос, а непрерывное, бесцветное и обезличенное журчание, приглушенная мелодия, размывающая слова.