Юрий Мамлеев - Блуждающее время

Возникнув, Орлов похлопал Клима по плечу.

– Чаек-то готов, тут и баранки, плюшки, пейте чаек-ти, обреченный…

Черепов как-то сразу пришел в себя, посмотрел на Орлова и усмехнулся:

– Всё уроки смертным даете, Григорий Дмитриевич… Ну-ну… Вот и я, грешный, влип.

– Ни во что вы не влипли, Черепов, кроме как в самого себя. Пейте. С похмелья помогает.

– Не в себя я влип, а в мир этот. Не утешайте.

Черепов опять взглянул на Орлова. Лицо его стало вдруг доброе-предоброе, ну прямо малиновое, но внутри, в глубине глаз было все то же, неописуемое и далекое: и доброта, и любое другое человеческое могло в любой момент упасть как шутовской колпак.

Черепов все понял, вздохнул и все-таки сказал:

– Не верю, что не обречены.

Орлов внезапно чуть посерьезнел и ответил:

– Правильно, Клим, правильно. Не верьте. Это вам очень идет. Это по-вашему. А там посмотрим. Но когда придет то, о чем вы думаете, вам не будет тяжело, но будете ли вы тогда вообще, это еще вопрос.

Черепову стало жутко: не столько за себя, сколько тотально.

– Я, пожалуй, пойду, с вами худо…

– Так-так!!!

Черепов опять взглянул на Орлова и вдруг молниеносно высказался:

– Зачем вы к людям-то пришли, вы же не человек… А им нужен богочеловек… человек… Но вы к людям никакого отношения не имеете… Пришли бы к богам, к звездам, к самому бытию. Хотя вы, конечно, ответите, что человек-то не только человек. Видите, я все-таки сдался вам, и я это чувствовал, когда шел сюда сквозь лесной запой…

– Ну вот вы и прозрели малость.

Черепов встал.

– Я ухожу.

– Что так?

– Ухожу.

Орлов проводил Черепова до выхода. В саду уже была тьма, родная, но тьма. Божество приняло форму пространства. На прощанье Черепов обернулся и резко сказал:

– А все-таки все обречены… по большому счету…

Орлов безразлично кивнул головой, и непонятно было, что это значило, и не обращая внимания, напутствовал:

– А вот эта история с Павлом Далининым продолжается и продолжается… Да, плоховато, но, значит, так и надо. Привет ему передайте.

Павла разбудил телефонный звонок. Опять дребезжал в трубке вездесущий голосок Безлунного:

– Павлуша, ты слышь меня?.. Я тебе вот что скажу, ищи, ищи Никиту, ты прав в этом, но насчет твоего вечерочка, тридцать с лишким годков назад, поменьше трепись… Так ты ничего, но когда напьешься, несдержан у меня… Ты учти, ведь на тебя тогда дело было заведено об изнасиловании… Етой… которая померла еще, кажись, до твоего рождения… Ты, Павлуша, этим не шути: дело пока лежит, но оно еще не закрыто… Не шуми, а то вдруг засудят… Оно, конечно, вроде получается, что ты ее изнасилил, когда тебя еще не было… Но, знаешь, у нас все бывает, если надо, сведут концы с концами… Мы, Паша, логикой и всякой ерундой не отличаемся…

Павел со злостью повесил трубку. Как раз сегодня он собрался с Егором к хохотушкину, смехуну, искать Никиту. И они пошли, несмотря ни на что.

Смехунок оказался не таким насмешливым, как думалось, на первый взгляд, даже мрачноват, даже как-то доисторически мрачноват. Вначале не хотел даже пускать, но потом снизошел. Вошли в темную, с низкими потолками квартиру, кругом была уйма всякого хлама, пыли.

«Что ж тут смешного?» – подумал Егор. И в этот момент хозяин дико захохотал. Егор и Павел даже вздрогнули от неожиданности и переглянулись. Павел, которому все сумасшествие мира сего стало сильно действовать на нервы, рявкнул на хозяина:

– Что вы так хохочете?? Мы что, для вас нелепы?!

Хозяин (его почему-то все звали по-детски Боренька, хотя ему было уже далеко за тридцать) вдруг сразу сник, стушевался и проговорил:

– Да что вы, ребята, как я могу… Не обижайтесь… Особенность у меня такая, привычка, можно сказать, даже вредная… Я ведь не над вами смеюсь… Проходите вон сюда на диванчик.

«Ребята» с неудовольствием потянулись к пыльному старомодному дивану. Боренька убрал с него тоже пыльного, но жирного кота, приговаривая при этом:

– Несчастные они, все эти животные. Совершенно хохотать не могут. Плакать – плачут, а чтоб хохотать – ни-ни.

Кот мяукнул, но не сопротивлялся. Павел огляделся. Прямо на него с противоположной стены смотрел непомерно огромный портрет Достоевского с неподвижными глазами.

– Как-то он не очень сочетается с вашей смешливостью, – заметил Далинин.

– Это почему? – оторопел Борис, – мы с ним очень хорошо живем.

– Ну и на здоровье.

– А над чем вы все-таки так смеетесь, пугаете даже своим хохотом? – вмешался Егор.