Григорий Канович - Очарованье сатаны

– Чтобы помолиться?

– Кто молился, наверно, а кто и не молился. Точно не знаю. Я стоял снаружи в охранении, под кленами, а клены шумели на ветру, и не было слышно, – объяснил он.

– Стоял под кленами?

– С ними внутри был Казимирас… Туткус…

– Туткус? А кто такой Туткус?

– До войны в полиции служил. И как доброволец тушил в Мишкине пожары, от президента Сметоны похвальную грамоту получил.

Элишева поправила сползший на глаза платок и о чем-то задумалась.

Видно, ее интересовали не похвальные грамоты за тушение пожаров, а совсем другие подробности совместной службы Юозаса с этим Туткусом.

– Скажи, а ты туда меня отвести можешь?

– Куда?

– В синагогу. Надеюсь, ты мне не откажешь. Ведь когда-то ты мне в любви объяснялся, даже обещал жениться и принять еврейство.

– Зачем тебе синагога?

– Чтобы помолиться. За отца и сестру. И за себя.

– Но ты же никогда в Бога не верила.

– Когда верить больше не в кого, волей-неволей поверишь в кого угодно.

– Cинагога заперта. На дверях амбарный замок, а ключи в штабе у Тарайлы.

Просьба Элишевы ошеломила Томкуса. Он никак не мог взять в толк, зачем она, рискуя собой, вообще пустилась среди ночи из Юодгиряя в

Мишкине и пришла сюда на Рыбацкую улицу. Неужели только затем, чтобы помолиться за отца и сестру в местечковой синагоге? Господь Бог выслушивает молитвы везде и всюду, даже – да не покарает Он его за кощунство – в отхожей, когда вдруг обручем кишки скрутит.

Невозмутимость, с которой Элишева выражала свои странные прихоти, поражала его и настораживала, но он старался не выдавать себя. Он ждал от нее не просьб, не воспоминаний, а проклятий, обвинений, слез, чего угодно, но только не этого – отведи, видишь ли, ее в синагогу, где с Господом Богом общаются только мыши.

– По-моему, тебе на людях лучше не показываться, – сказал Юозас.

– А мы все обставим так, что люди никакого внимания не обратят на нас. Кого в наше время удивишь такой картиной: под конвоем гонят куда-то еще одну пойманную еврейку. Упрешь мне дуло винтовки в спину

– и вперед! Только не говори, что мое место в сумасшедшем доме.

Просто не хочется быть счастливым исключением, отсиживаться на хуторе, вдоволь есть и спать. И проклинать себя за то, что я сбивала масло или доила в хлеву корову в то время, когда из дому угоняли моего отца и сестру. Ты меня слушаешь?

– Слушаю, слушаю. Ты не хочешь быть счастливым исключением.

– Так вот. Выведешь меня на улицу и погонишь, как их в Зеленую рощу.

Я хочу пройти от начала и до конца весь путь, который прошли они.

– Ты совсем сдурела! Зачем тебе этот маскарад?!

– Зря волнуешься! Я же не требую от тебя, чтобы ты меня расстреливал.

– А я никого не расстреливал… Никого! – задохнулся он от ярости. – Я стоял в охранении. – И повторил по слогам: – В о-хра-не-нии!

– Под кленами? – съязвила Элишева.

– Под кленами. Бог свидетель. А ты, вместо того чтобы не рыпаться и спокойно сидеть на хуторе, занимаешься тем, что играешь в дразнилки с костлявой и сама лезешь в петлю!

– А, по-твоему, висеть в петле с удавкой на шее и при этом оставаться в живых лучше?

– С удавкой на шее? Что ты мелешь! Тебя на хуторе не обижают, кормят, берегут. Да с тобой бы с радостью поменялся каждый из тех, за кого ты собираешься молиться.

– Свинью тоже кормят и холят, пока не прирежут, – не дрогнула Элишева.

За открытым окном загомонили, защебетали проснувшиеся птицы.

Рассвет, как заправский маляр, своей невидимой кистью начал перебеливать черновик ночи – дома, улицы, крыши, стены, потолки, половицы.

Так и не подыскав себе подходящей звездной пары, покинул небеса молодой белолицый месяц.

– Благодари Бога, что ты нарвалась на меня, а не на кого-то другого из нашего отряда, того же, скажем, Туткуса, – похвалил самого себя

Юозас. – Он бы с тобой не церемонился и зря болтовней язык не студил.

– Кто спорит – мне повезло. Другой на твоем месте не стал бы со мной миндальничать – нажал бы на курок только за то, что я посмела прийти в свой дом, чтобы минуточку посидеть за своим столом, погладить, как кладбищенские надгробья, родные стены, – выглянув в окно на запруженную новорожденным светом Рыбацкую улицу, сказала Элишева. -

Ведь тут умирала моя мама. Тут я родилась и сделала свой первый шаг.

И отсюда, Йоске, сделаю и последний шаг. Если ты мне поможешь.

Она впервые назвала его по имени.

– Ты уж прости за откровенность, но я еще не слышал, чтобы кто-то потворствовал самоубийцам.