Илья Кочергин - Я внук твой …

Маргерит опять глядит на меня с кривоватой, изучающей улыбкой, как в первый вечер.

– Илья, ты знаешь, у меня нет ребенка. Он умер очень давно. Но он был. И я знаю, что такое роды. И мне кажется, я знаю, что такое творчество. Это радость. Если для кого-то рождение ребенка не является радостью, то в нем что-то не так.

– Так хорошо это время после воскресенья. Хорошо-хорошо. Помнишь, что я брала у тебя сигарету, тебе это понравилось? Понравилось? Ура!

Моя рука с твоей сигаретой, но я не курю! Это для знакомства хорошо. Если брать у мужчины сигарету, такой большой эффект. Это очень смешно смотреть! Ты сразу стал такой милый. Эмр-р…

Но мне хорошо. Знаешь, это так эти дни, как будто твой голос сидит тут, у меня на плече… Да, и он разговаривает ко мне… со мной… тихо, я слушаю все. Как будто такой маленький добрый признак. – Муки опять прячет ладони в рукава. – Да, конечно, призрак. Как привидение, да? Я очень люблю мой призрак. Но это так сложно – говорить по-русски.

О-о, это очень смешное место, я хотела тебе рассказать. Это Дворец юристов. Но тут, рядом с ним, живет странный человек, он homeless, который не имеет дом, ты понял?.. Да, бом, и он иногда долго свистит. Давай мы посмотрим его апартаменты. Это вот тут, они такие упаковки из бумаги. Его здесь нет, это жалко. И тут он долго свистит и поет, это может быть час. И я первый раз, две недели назад, была очень удивлена – кто так может делать, такой звук? Это не свист, это даже вот так… Но потом я давала ему немного фф… эмр-р… вспомоществовать, и он сказал, что это звук от горла. Вот тут.

Милый, мне так странно. Я – эмоционально спокойная девушка, у меня есть друг, я хочу жить с ним очень долго. Я не понимаю, зачем этот призрак.

Но как ты живешь с твоей женой? Хорошо? И расскажи мне о сыне, какой у тебя сын? Почему ты не хочешь говорить о сыне, я очень хочу слушать. У него какие волосы?

Ну, хорошо. Тогда ты можешь рассказывать о твоем дедушке. Ты всегда рассказываешь о дедушке. Я не очень хочу слушать о нем, но ничего.

Ты так грустишь, что он убивал людей? Это странно. А почему тогда?

Я понимаю это, я знаю, что в России люди не совсем богатые. Но твою книгу обязательно будут печатать. Ты можешь искать агента, и он будет это говорить для тебя.

Я хочу все знать о тебе, не хочу о дедушке. Ты был в Петербурге?

Где ты был еще? Я там тоже хочу быть, я только чуть-чуть, только одну ночь была в Петербурге с моими родителями. Это все. Ты будешь сердитый, но я спрошу тебя о твоем сыне.

Это была странная неделя, наполненная то ли свиданиями, то ли перерывами на обед, а потом уже подошло время расставаться. Моя виза заканчивалась.

Она предложила снять на одну ночь комнату в отеле. И сразу добавила, что если бы первым предложил это я, то она бы отказалась.

Я приехал к ней к полудню, посмотрел, как она сидит одна, закинув ногу на ногу, в своем информационном центре, как склоняется над телефоном, когда отвечает на звонки. Она была очень занята. Я пошатался полчаса по галерее, а потом мы отправились обедать в

“Гринвич”, на красные диванчики. Я предложил это кафе. Мы выбрали самый дальний, угловой столик в этом пустом заведении. Я мог трогать ее, сжимать ее пальцы, мы могли целоваться, но, конечно, как всегда, коротко, как это любит Муки.

– Тебе нравится это кафе? – спросил я. Ведь это было почти единственное, что я мог показать ей в этом городе.

– Да. Но как сказать? Это немного для старых.

– А мне говорили, что это заведение, где собирается молодая университетская публика.

– Может быть, вечером. Это возможно. Теперь, ты видишь, все другие люди, они старые. Но это настоящее брюссельское кафе. Тут все милое.

И мне нравятся эти лампы, и то, что на стенах, и эти окна. Они брюссельские.

Подошла официантка. Я помню, какая она была суровая в тот раз. Но сейчас она поглядела на Муки, на наши ладошки, которые сцепились друг с другом, и чуть улыбнулась.

Муки начала переводить мне меню на русский.

– Тут есть бутерброды с сыром, с рыбой и… я не знаю, как это, jambon?

– Я знаю, я буду как раз с этим жамбоном. По-русски это – ветчина.

Официантка смотрела на Муки.

– Один сэндвич с ветчиной, один с лососем. Два кофе. Это все?

– Да, спасибо.

– Ладно, целуйтесь дальше.

Эту фразу на французском я понял. И поцеловал смеющуюся Муки.

Потом эта пожилая женщина стояла на своем обычном месте у стойки, уперев руку в бедро, и не смотрела на нас. Мы оставили по половинке сэндвичей на тарелках. Не пошли они у нас. Не смогли мы совместить еду с любовью. Бенуа вместе со своим Рабле не одобрили бы.