Валерий Попов - Горящий рукав

Литейный и вошли в тихую, укромную гостиницу. На втором этаже коридорная молча протянула ему ключ. Мы вошли в маленький номер и сели на кровать рядом с тумбочкой. Я энергично вынул ручку и блокнот. Это ему не понравилось.

– Вы что хотите записывать?

– Все! – Я преданно смотрел ему в глаза.

– Тогда для начала запишите мой рабочий номер! – усмехнулся он и продиктовал мне его.

Я тщательно записал. После этого мой "визави" глухим голосом и как-то без огонька стал монотонно говорить о том, что враг в нашей стране поднимает голову, особенно в связи с "пражской весной" и

"печально знаменитым" письмом чешских диссидентов "Две тысячи слов".

Поэтому, сказал он, долг каждого сознательного гражданина сообщать

"органам" о всех враждебных проявлениях. Он говорил еще долго, я старательно кивал, но мысли мои улетели далеко, к более приятным темам.

– Что вы делаете? – вдруг рявкнул он.

А что я делаю? Я глянул в мой блокнот. Да. Не совсем! Пока я его слушал – увы, слушал лишь относительно, мечтая о другом, – рука моя выдала мои мысли: и буквы, и цифры его телефона изменились до неузнаваемости, перерисованные в птичек, рыбок, зверьков, а одна цифра даже стала цветочком!

– Я понял, – произнес он, – как вы собираетесь мне звонить! Идите!

Где тот мой блокнот? Хорошо бы в него глянуть – особенно сейчас.

Приближение мое к политике и власти шло медленно. Помню, что даже про родной Дом писателя я не сразу узнал: оказывается, на третьем этаже находятся кабинеты начальства, где можно урвать кое-какие блага.

Помню, как вдруг мне домой позвонил партийный куратор писателей, по фамилии Попов, который пригласил меня в Таврический на какую-то партийную конференцию. "Но я же не партийный!" – воскликнул я. "И вообще…" – чуть было не добавил. "Это неважно! – весело сказал он.

– Мы хотим, чтобы одаренная молодежь знала о жизни города". Я понял, что отвертеться невозможно – глядишь, вдруг перестанут тебя считать одаренным. "А где этот Таврический?" – вдруг вырвалась у меня безобразная фраза. Ну действительно, как-то не приходилось тогда интересоваться этим. Рестораны – да, знал. И музеи, кстати, тоже. А вот на партийном фронте – провал. Последовала долгая, давящая пауза.

Предполагалось, что я, мучительно ощущая ее, поседею от ужаса.

"Найдете!" – наконец сухо вымолвил он и повесил трубку.

Помню, как я проклинал себя за свою уступчивость, добираясь туда к десяти утра. "Что ж так рано назначают они свои партийные конференции? – злобно бормотал я, оскальзываясь на ледяном тротуаре.

– И не могли уж сделать нормальную тропу!" Я вдруг вспомнил, как в детстве так же трудно добирался на коньках в Таврический на каток.

Но там хоть меня ждало блаженство. А тут? "Жизнь стала строиться не по удовольствиям, а по необходимостям!" – с отчаянием думал я.

Дорога от Литейного до Таврического оказалась длинной. Шпалерная – улица весьма обманчивая. Она только кажется короткой из-за того, что гениальный растреллиевский собор, парящий в небе, замыкает ее и кажется очень близким. Но как долго, оказывается, надо по этой улице идти! Вот потянулись справа стеклянные оранжереи – оранжереи тоже входили в перечень достопримечательностей Таврического. Но до парадного входа, оказывается, еще далеко. Вельможный, а также партийный масштаб весьма утомителен для обычного пешехода. "Что ж их дворцы так далеко-то?!" – бормотал я и клялся никогда сюда больше не ходить.

Ворвался я туда неприлично запыхавшийся, взъерошенный, с галстуком в кармане, который я, как удавку, сорвал в какой-то особо душный момент. Огромный светлый холл настраивал на торжественность, и даже какую-то возвышенность, и – ответственность. Я пригладил вихры.

Малозаметные, но серьезные ребята, расставленные повсюду, глянули на мой пригласительный и не пустили в зал, направив наверх, на галерку.

Я открыл дверь и оказался над залом, поднимающимся амфитеатром.

Оказывается, я не раз видел его в кино. Здесь была бурная жизнь, здесь говорили великие ораторы, Пуришкевич и Родзянко (первые, кто в голову пришел). Здесь решалась история, в одном месте сидели социалисты, в другом – монархисты, и речи противников встречались криками, и не раз доходило до драк. Сейчас публика в зале была солидная, тихая. На трибуне стоял красивый седой человек. Если не ошибаюсь, первый секретарь райкома Соловьев, известный тем, что широко развернул в нашем городе строительство метро. По тому, как слушатели поскрипывали сиденьями, чувствовалось, что доклад идет уже давно и всех слегка утомил. Но ощущалась и важность момента – люди тут были понимающие и улавливали в оттенках речи самое нужное для себя. Я проникся серьезностью и даже решил привести себя в порядок: вытянул из кармана галстук и стал сосредоточенно завязывать его.