У него, наверное, не память, а какая-то летопись неустроенных судеб.
Вступление в жизнь вроде бы есть, а вот сюжет всегда недоразвит, всегда обрывается. Кусок рукописи обожжен. Как он все это разгребал?
Как вообще молодому парню могла прийти в голову такая идея: отдать всего себя борьбе с сиротством?
Но не могли же детдомовцы все свои нескладные жизни повесить на несчастного Василия Петровича, как зимние пальто в гардероб! Поэтому они не злоупотребляли походами к отцу-директору. Незачем зря человеку мозги парить. Он про их будущее и так все знает.
По-змеиному выгнув шею, я вошла в кабинет. Белая голова нашего любимого директора склонилась над бумагами. Увидел меня, пристально вгляделся в мое лицо.
– Садись, Оля, – мягко сказал Василий Петрович.- Оля, ты чем-то занимаешься? – так же тихо спросил он.
– Я живу!
– Где-то работаешь?
– Нет. За прилавком не буду стоять – из принципа. Секретаршей – в ширинке у начальника – тоже сидеть не нанималась. Я не знаю, кто я и зачем. Знать бы, откуда, собственно, я такая выпала и куда такую мне себя сунуть.
Василий Петрович переварил сказанное мной, потом произнес:
– Свет надо нести в мир, Оля.
– Я не умею…
– Ты же умная девушка, Оля. Ты и стихи писала.
– Да, умная. Задним умом. А стихи сами писались. Только ничего они не дают. Я и бросила.
Про Машку я промолчала. Узнав о ней, Василий Петрович не расстроился бы, нет. И не удивился. Он давно привык к подобному развитию событий. История с моей брошенной Машкой только подлила бы горечи на дно его души. А мне так хотелось чем-то похвастаться, порадовать
“папу”! И я решила молчать.
Свет нести… Осветлиться, что ли? Вон, недавно Юльку встретила.
Леди Ю. Решила стать платиновой блондинкой с MTV. Волосы выкрасила, а глаза остались прежними; в них – собачья преданность любому, кто наденет на ее шейку поводок.
– Шлюшка? – спросила я ее.
– А ты – не так? Ты – не так? – с пронзительной обидой в голосе спросила леди Ю.
А я – не так.
Этот цвет убил в ней девчонку, убил возможность беззаботно смеяться.
Ей осталось только одно – искать хозяина. Надо как-то противостоять этой силе, ведущей нас в рабы.
Я второй раз пошла к деду. Странно, к дочери я не чувствовала особой привязанности. Наверное, потому, что и она меня сторонилась, в глаза не глядела. Я ей не нравилась. Да и знакомы мы с нею всего ничего.
– Опять ты? – Дед взглянул на меня с любопытством. – Настырная.
– Нет, дед, просто мне идти больше некуда.
– Понятно. А мы в парк собираемся, на каруселях кататься.
Надо же, сразу с собой позвал.
Я шла поодаль, дымя вонючими Captain Jack за пять рублей. Тут уж я разглядела Марусю. Было в ней что-то от моей чугунной бабушки Луизы, прожившей сто один год. Вот не дай бог я столько же протяну! Бабка
Луиза приезжала ко мне в детдом, ей бы меня не отдали – старая, да она и не хотела. Так и померла в одиночестве.
Перед выходом из дома дед заговорщически шепнул: “Только не смей сказать Маришке, что ты – ее мать! Мигом мозги вышибу!” А дед шарит!
Он мне все симпатичнее. Разумеется, я не скажу. Впрочем, Машка на меня совсем не глядела.
Сказать Машке о том, что она моя дочь – безумие; это сбило бы ее с толку на всю жизнь. Я же помню: у нас в детдоме все те, кого забрали из семей в сознательном возрасте, сбегали к родителям. Так Василь
Петрович разработал свой план борьбы с побегами. Он просил каждого, кто хочет побывать дома, сообщать лично ему. Потом заводил машину и вез желающего в гости к родителям. Все встречи не затягивались дольше пятнадцати минут.
– Ну теперь я за них спокоен, – говорил иной детдомовец про своих родаков. – Живы.
Оба лежат на завалинке, пьяные:
– Ой, сыночек пришел…
Но почему-то (кто объяснит – почему?) их снова тянуло домой.
Повезло, что меня ни к кому не тянуло. И я бы не хотела, чтобы Машка чувствовала ответственность за меня, за мою окаянную жизнь.
В парке дед купил Ольке, Машке и Ларисе билеты на “чертово колесо”.
Они влезли в кабинку и поднялись на высоту.
– Мама, а что это с нами за тетя едет? – тихонько, на ухо спросила
Машка Ларису.
Лариса испуганно глянула на Ольку и ничего не ответила. Она ее опасалась и одновременно чувствовала перед бывшей детдомовкой неловкость любимой, поздней дочери.
– Я за вами приглядывать буду, – по-дурацки ответила Олька Машке, чтобы молчание не давило так сильно. – А то еще выпадете.
Вся моя жизнь – катание на чертовых каруселях. Накаталась до тошноты, а слезть не могу. Интересно, что за птица моя мать? Аист, наверное. Как и я. Нет, она – кукушка, злая, серая посредственность, которая только и умеет пророчить страшное будущее. Странная птица. А она – зачем живет? Сеет горе да кукует лишние годы. Аист хоть счастье приносит. Как я – Ларисе с дедом.
Читать дальше