Исаак Башевис-Зингер - Поместье. Книга II

Он сам изо дня в день становится всё более нервным. Азриэл сравнивал свое расстройство с творчеством писателя или художника, которому постоянно нужна новая тема, хотя творческий порыв всегда одинаков. С детства Азриэл испытал все: ему снились дурные сны, он боялся нечисти и покойников, смерти родителей, разных бедствий и катастроф, его преследовали навязчивые идеи и вспышки безумия, которым и названий-то нет. Он мучился запорами и бессонницей, страдал от собственной застенчивости и ипохондрии, боялся разориться. Да и чего только не боялся! Через все мировые трагедии прошел. Каждая плохая новость в газете причиняла боль, рассказы пациентов лишали покоя. И при этом — постоянная тоска и гнетущие мысли, что он неправильно живет, впустую тратит время. А что делать? Вот такой он, не может примириться с человеческой слепотой и бесцельным существованием. Вечные вопросы: «зачем?», «для кого?», «куда?» Все держится на честном слове: семейная жизнь, принадлежность к еврейскому народу, профессия. В Палестину? Допустим, Палестина. Надо же хоть на что-то опереться: на Тору, Талмуд, Огюста Конта, Карла Маркса. Валленберг? Пускай выходит за Валленберга. Революция? Пускай совершают революцию. Ему, Азриэлу, скоро сорок. Старость не за горами. Все, что он смог, это по наследству передать детям свои страдания. Юзек хочет уехать. В глазах Зины нет-нет да и мелькнет немая печаль, как у многих в пубертатный период.

Однако все-таки надо несколько часов поспать, если он хочет встать вовремя. Азриэл закрыл глаза. Бром он принимать не стал, до этого он не опустится. Лежал неподвижно и прислушивался к неразберихе в собственной голове. Мысли оседали вниз, как не растворившиеся комочки препарата в плохо взболтанном пузырьке с лекарством. Сексуальные фантазии наталкивались на беспокойство о Юзеке. Кружились слова, сами по себе, без связи, без смысла. Вспыхивали разноцветные пятна: красные, зеленые, синие, фиолетовые; становились то ярче, то темнее, меняли форму, превращаясь то в квадраты, то в ромбы, то в трапеции; сливались друг с другом и разрывались на части. И, как ни странно, в этом хаосе, кажется, была какая-то гармония, какая-то закономерность. Может, тут действовала та же сила, что выстраивает кристаллы и рисует на стеклах морозные кусты и деревья. Но как это все работает?.. Азриэлу снился сон: он опять был мальчишкой. К отцу пришел мясник, принес легкое. Они надували его, осматривали, хлопали по нему ладонью, искали изъян. Кто-то оторвал струп, «вора», как его называют мясники. И вот отец говорит:

— Трефная!

И Азриэл понимает во сне, что происходит какая-то ошибка: струп отрывают, только если скотина кошерная.

Письмо Сони родителям:

Дорогие папочка и мамочка!

Простите, что пишу не по-еврейски. Попыталась, но совсем забыла правописание. Даже не все буквы помню. Но, в конце концов, вы же знаете польский. Уже пять дней, как я в Нью-Йорке. Мы простились два месяца назад, а мне кажется, что это было давным-давно! Иногда я вообще сомневаюсь, что у меня когда-то был дом. Кажется, что я переезжаю с места на место с тех пор как стала взрослой. Сначала Берлин, потом Париж, потом Шербур, а дальше — пароходом в Америку. Тринадцать дней пути. Мы даже в шторм попали, и верующие пассажиры во весь голос читали «Шма Исроэл», хотя никакая опасность нам не угрожала. Вы же знаете, как пугливы наши евреи, особенно женщины. Почти все страдали морской болезнью. Я сама три дня пролежала пластом, и, простите, меня ужасно рвало, просто наизнанку выворачивало. За все это время съела лишь несколько сухариков. Александр, слава Богу, качку переносил хорошо, но он уже давно впал в меланхолию. Только вы не волнуйтесь, у него это скоро пройдет. Если бы я ехала одна, я бы по дороге умерла со скуки, но он такой хороший брат, заботится обо мне. Условия на пароходе были так себе. Мы ехали на средней палубе, спали не на кроватях, а на чем-то наподобие нар, как в солдатской казарме, он — с мужчинами, а я — с женщинами. Страшно вспомнить, какая там была грязь, а о дурных манерах пассажиров я вообще не говорю. Это был какой-то кошмар. Куда приятнее вспоминать красоту океана. Над волнами парили летучие рыбы, из воды выпрыгивали дельфины. Не передать, насколько Атлантический океан прекрасен, особенно на закате. Один раз, после дождя, мы видели радугу от края до края горизонта, смотрели и не могли налюбоваться. Я, бывало, полдня или полночи простаивала у борта. До чего же велик океан! До чего же огромен! Даже трудно представить, что в мире есть что-то такое большое. Однажды мы увидели вдали силуэт корабля. У одного из пассажиров оказалась подзорная труба, и мы смотрели по очереди. С нами ехала компания молодых людей, и они просто так, в шутку, положили в бутылку письмо, запечатали ее и бросили за борт. Мне пришла в голову странная мысль, что человек, упав в воду, почти сразу тонет, а такая бутылка может проплыть тысячи миль и прибиться к берегу. Я в эту бутылку тоже вложила привет вам, мои родные… Еще с нами ехали группы из Одессы и Киева, бывшие студенты, интеллигенты и рабочие. Некоторые из них называли себя «Ам о лам» [103] Еврейское общество, основанное в России после погромов 1881 г. Целью общества было создание сельскохозяйственных коммун в Америке. , то есть «Народ мира». Они хотят основать в Америке колонии, жить в них сообща и всем друг с другом делиться. Другие были их противники. Они каждую ночь вели дискуссии и так кричали, что я глаз сомкнуть не могла. Еда тоже была не слишком хорошая. Многим вообще ничего не доставалось, кроме нечищеной картошки с селедкой. У каждого свои мысли, свои идеалы, все спорили друг с другом, будто были у себя дома, а не плыли над океанской бездной. Александр не захотел участвовать в этих дебатах, из-за чего его невзлюбили, но я его никому в обиду не дала. Так мы и добрались до Нью-Йорка. Проплыли мимо островка со статуей Свободы. Увидели ее еще издали, и все закричали «Ура!». Из порта нас выпустили быстро, иммигранты должны только показать, что у них есть пять долларов или десять рублей на человека.