Радий Погодин - Боль

Сквозь завалы из сожженных автомашин, танков, мешков с песком, искалеченных пушек валила на Берлин Россия. Скакали по асфальту российские лошади под седлом и запряженные в звонкие телеги. На шоссе было тесно. Россия смеялась и пела, дымно мочилась «на колесо», жевала хлеб с колбасой. А солдатские кухни, не надеясь отыскать даже к ужину свою часть, останавливались в пригородах, повара кричали: «Геры, фрау, фройлен, киндер, идите эссен!» — и к ним тут же выстраивались очереди сморенных бессонницей граждан.

Земля к Берлину стала рыжее, песок зернистее.

Тюльпаны расцвели в палисадниках в дни штурма, пока Васькин полк плесневел в Бранденбургском лесу. Были они как праздничный фейерверк.

На окраинах, зеленых, почти не разрушенных, было тесно от машин, орудий, танков, пехоты и медсанбатов. Там плясали, там подстригались, там брились и подшивали воротнички, хотя солнце еще не встало. Люди готовились встретить мир в чистоте. Лошади шли с вплетенными в гривы лентами. На стволе гаубицы, которую пушкари протирали и смазывали, алел бант.

Васькин полк по широкой кольцевой улице прошел Нейкельн, Лихтенберг, Панков, Веддинг. Улица по левой стороне была в развалинах. Слева от центра доносился непрерывный грохот и треск. Из развалин выходили колонны черных от копоти, заросших щетиной и грязью немецких солдат. В их глазах полыхало безумие, возникшее от чего-то более жуткого, чем многолетняя усталость и страх. Женщины разглядывали поверженных мужчин, высматривали своих мужей и не находили.

Земля в Берлине была рыжей — рыжий песок-галечник.

Стояли на теплых рельсах белые призрачные трамваи. Висели над голубой утренней Шпре белые мосты.

В шесть часов, когда Васькин полк уже соединился с танковыми бригадами своего третьего корпуса и расположился в сквере в Моабите позавтракать, гул в центре Берлина превратился в слитный чудовищный рев: начался артналет на зажатые в Тиргартене и прилегающих к нему развалинах остатки Берлинского гарнизона.

Васькин корпус должен был идти на Потсдам, чтобы замкнуть вокруг Берлина кольцо — наверное, для того только, чтобы разрозненные группы немцев, выбравшиеся из города, по темным подземным ходам не ушли за Эльбу. Такая группа застигла, наверное, Майку-разведчицу, когда Майка искала в лесу на горе цветы. «Интересно, сколько их было?» — подумал Васька и покраснел. Вспомнил он Майку, стоящую в бронетранспортере у пулемета, с развевающимися волосами, с развевающейся за спиной плащ-накидкой.

— Мама, Кировский завод где? — громко спрашивал мальчишка в ушитой солдатской пилотке. — Мама, вон там за вторым мостом, вон, вон… корабль стоит без трубы — это кто?

— Не знаю, сынок, — отвечала мальчишкина мать.

День в Берлине не был самым значительным днем в Васькиной военной судьбе, но был он самой высокой вершиной, перевалом, после которого судьба Васьки как солдата пошла к заурядности. Старшие офицеры руку ему больше не пожимали, генерал не обнимал его перед строем полка, но, встречаясь, смотрел на него и вздыхал грустно, как бы просил прощения, и говорил грустно:

— Егоров, воротничок надо бы застегнуть.

А тепло было в тот день как летом.

Командир Васькиного взвода капитан Зубов послан был проверить дорогу через Шарлоттенбург, район аристократический, к шоссе на Потсдам. Капитан Зубов на всякий случай взял с собой Ваську и его ребят.

От Шпре женщины несли воду в разноцветных эмалированных ведрах. Наши солдаты попадались редко. Грузовых машин совсем не было. Еще не напихалось в Шарлоттенбург войск, еще не заслонил всего шум проезжей дороги. Артиллерия в центре затихла. Раздельно рвались гранаты. Глухо падали стены. Пулеметы работали с фабричной деловитостью. Васька не любил говорить «строчит пулемет». Когда строчат — шьют или пишут, — значит, делают это скоро, но могут надбавить еще скорее. Пулемет же работает ровно и равнодушно.

В окнах домов, на балконах были вывешены белые флаги. Они висели в безветрии, и видно было, что сшиты они добротно, не на скорую руку.

От вильмерсдорфской окраины пошел лес Грюневальд. Туда заезжать без танков капитану Зубову не посоветовали — как ни держи воду в кулаке, между пальцами она все равно просочится. Через Грюневальд уходили немецкие колонны с техникой и артиллерией.

Когда возвращались обратно, столкнулись у станции метро с пушкарями. Водителя у пушкарей убило, тягач («додж три четверти») не заводился: чуть не плакали пушкари, — мол, опоздают и не пальнут по рейхстагу. Зубов оставил Васькину машину помочь — Васькин водитель Саша был хорошим механиком.