Вячеслав Репин - Антигония. Роман

Пенни осталась в Париже, а я отправился в Москву, где под шумок новогодних праздников начал новую жизнь. Не без чувства, что приехал проигрывать последнее, решив пожертвовать прибереженными про запас жетонами. До моих мозгов, размякших, как мне чудилось, от монотонной, парниковой жизни, начинало доходить и другое, и это было на редкость странное ощущение, наиболее странное из когда-либо испытанного мною: дождь, снег, пыль, запах сырой земли и собачьей мочи у городских подъездов, уличная гарь и т. д., здесь, в Москве, что ни говори, были не такие, как повсюду, более, что ли, сносные…

Однако Франция не давала от себя освободиться. Я чувствовал себя как прикованным к ней какими-то цепями. Экономя всеми способами, благо непривередливые холостяцкие запросы позволяли жить скромно, я продолжал регулярно тратиться на авиабилеты, ездил в Париж, как самоотверженный паломник по накатанному маршруту, гонимый слепой уверенностью, что нет другого пути для сохранения в себе веры — веры в лучшее, да и вообще. Без этой веры, веры вообще, жизнь казалась какой-то пробной, ненастоящей. И что самое удивительное, расчет срабатывал. Чувство, что всё у меня еще впереди, врастало в меня с каждой новой поездкой, хотя через два-три месяца приходилось всё начинать сначала…

В начале весны, на выходные, я гостил у друзей на даче в Подмосковье, и среди ночи меня растормошили, попросили ответить по телефону. Кто-то звонил мне на мобильный номер. Телефон, забытый в общей комнате, разрывался от звонков, всех разбудил, и я решил, что случилось что-то экстренное.

Бубнивший на непонятном языке мужской басок нес что-то несусветное. Вышла ошибка. Не то путаница была в фамилиях ― спросонья я не мог разобраться. И вдруг меня как кипятком ошпарило. Это был голос Джона! В тот же миг я почему-то решил, что он в Москве…

Мы не виделись почти два года, с того момента, как Хэддлу достались очередные почести и на этот раз самые значительные из того, чем мог увенчаться его нарастающий и в конце концов неизбежный успех. За это время он получил уже вторую литературную премию. Следом за ней, сначала во Франции, а затем по всей Европе, стал выходить его третий опус, который представлял собой новую компиляцию стареньких перекроенных новелл, объединенных под новым, не очень удачным, но наверное оправдывающим себя названием — «Любовь и ненависть собаковода». В этот период мы почти не общались. Уже поэтому лауреат свалился на меня среди ночи как снег на голову.

— Да нет, какая Москва. Что ты выдумываешь?.. Я дома, в Нью-Хэмпшире, ― ноншалантно охладил Хэддл мой пыл. ― Тебя-то каким ветром занесло в такую даль? Надолго?

— Сначала попутным. А потом… Я решил остаться в Москве на некоторое время, ― сказал я, перебарщивая, так правда казалась правдивее мне самому.

— Вернулся?! Ну, ты даешь… Нет, не думал, что ты отважишься. По себе знаю, каких это требует усилий. Бросить якорь!.. Послушай, я, наверное, разбудил тебя? Который час у вас?

— Три часа…

— Ночи?! Черт возьми… Мы тут с Энни заговорили о тебе, и я подумал: потом опять забуду позвонить… Пришлось обзванивать пол-Европы. Запутался, прости ради бога!

Я заверил, что это не имеет никакого значения, что я рад его звонку, и нисколько не кривил душой.

— Ну, и что ты думаешь? О тамошнем бедламе? Здесь говорят: рухнуло все, конец спектакля, занавес! ― продолжал Хэддл по-русски с заметно усугубившимся акцентом. ― Не железный, так какой-нибудь другой придумают. Этим умникам только дай!

— Очень может быть. Я пока не успел разобраться.

— Да, нелегко должно быть… С трудом представляю тебя в роли блудного сына. На коленях?

— Да в общем нет… В этом нет необходимости. Всё нормально, Джон, ― успокоил я Хэддла, ловя себя на мысли, что тон разговора был всё же странноватым, или мы окончательно отвыкли понимать друг от друга. ― Труднее всего привыкать к суете, здесь другой ритм жизни. Всё остальное…

— Суета? Да, нет ничего ужаснее. Жутко жить с этим чувством… С чувством, что всё летит в трубу.

Он услышал в моих словах что-то свое. Нужно ли было уточнять?

— А Франция? Поставил крест?

— Нет, иногда бываю. Вот опять собираюсь. В мае, если получится.

— Скажи мне, а как там Пенни? ― не слышал он меня. ― Что ты с ней сделал? Где она?

— Пенни в Париже.

— Одна?

— На нее таких претендентов, как я, пол-Парижа и вся Северная Пальмира, ― неделикатно сострил я. ― Насколько я знаю, у нее всё по-старому.

— Ну, вот что… Я собрался в Швейцарию, а заодно в Париж. Поэтому и звоню, ― деловито информировал Хэддл. ― Может, увидимся? Мне, правда, в апреле нужно ехать. Ты сказал, в мае поедешь? Получается, опять разъедемся в разные стороны?