Ион Деген - Статьи и рассказы

Здесь же в Израиле я познакомился со своими двоюродными сестрами и братьями, с их детьми и внуками. Здесь я увидел широко распустившуюся ветвь нашей родословной.

С чувством вины я смотрю на неотправленное письмо. «Dear Мгs. Dеgеn».

Одна страница машинописного текста на английском языке, написанная мной не без помощи сына.

Он не просто мое продолжение. Он мой самый близкий друг с той поры, когда начал понимать человеческую речь.

Я написал это для моей американской родственницы как компенсацию за неотправленное письмо. Так в книге о моих учителях появилось незапланированное предисловие, не имеющее непосредственное отношение к моим учителям. Хотя… Если когда-нибудь мы встретимся, во время беседы я расширю и дополню эту главу.

Р.S. Мы встретились с Френсис Деген-Горовец, милой интеллигентной женщиной, интересным собеседником, президентом Нью-Йоркского университета, с ее замечательным мужем, с ее симпатичным братом Артуром Дегеном и его женой Сюзен. И потом мы встречались неоднократно.

Я узнал, что все четыре Дегена (Артур один из них), которых я обнаружил в телефонной книге Манхэттена, мои родственники, внуки двоюродного брата моего отца. Френсис вычертила родословную ветвь нашей фамилии на американской земле.

Мне приятно завершить предисловие сообщением о том, что сын Френсис репатриировался из Канзас-Сити в Израиль.

— Многоуважаемый коллега, для меня чрезвычайное удовольствие преподнести именно вам этот небольшой подарок, — на отличном украинском языке произнёс патологоанатом экспериментального отдела Киевского ортопедического института, положив передо мной две почтовых марки.

В этом отделе мне, практическому врачу, высочайше разрешили проводить экспериментальное исследование. Разрешили… Вы знаете, что значит разрешение для еврея, к тому же ещё нелюбимого начальством этого заведения? Директору института позвонил мой пациент, заместитель министра здравоохранения Украины, и приказал предоставить мне место для эксперимента. Но и этого оказалось недостаточно. Жители района, окружающего институт постоянно не без основания жаловались властям на неумолкаемый лай собак в виварии, отравляющий существование населения и требовали убрать этот подлый виварий за пределы города. И тут кому-то в институте пришла в голову гениальная мысль: обезголосить собак. Для этого во время операции следовало перерезать две веточки нерва, идущих к голосовым связкам собаки. Операция несложная. Надо только, как и при каждой операции, знать анатомию. Почему бы не заставить именно этого мерзкого еврея таким образом оплатить разрешение экспериментировать на неприкосновенной территории? Свободного времени у меня почти не бывало. Даже время сна сокращалось до минимума. Но какое это имело значение? И вот раз в неделю в течение примерно двух часов я успевал обезголосить девять собак, а таким образом заодно умиротворить и население района. Именно здесь, в экспериментальном отделе я сталкивался с патологоанатомом.

Русский язык у него, — мне однажды пришлось услышать, — был безупречен. В этом не было ничего странного. Доктор окончил в Ленинграде Военно-морскую медицинскую академию. Но говорил он исключительно по-украински, вызывающе демонстрируя таким образом свой национализм. Краем уха я слышал, что это провокация, что он капитан КГБ, что он вообще не украинец, а поляк, и ещё разное. Не знаю. На меня он производил впечатление интеллигентного человека и безусловно знающего специалиста. Кстати, несколько лет спустя он подарил мне свою блестяще иллюстрированную им книгу «Украинские писанки». А сейчас: — Вы знаете, кто это? — Спросил он, указав на марки, увидев моё недоумение.

— Нет.

— Это Герцль. Вам, надеюсь, знакомо это имя?

— Конечно. Теодор Герцль. Венский журналист. Но его изображение я вижу впервые.

— Не просто венский журналист, дорогой коллега, а родоначальник политического сионизма, мечтавший о еврейском государстве точно так, как я — о своём. — Всё это излагалось на красивом литературном украинском языке. — Именно вы, человек, который не боится в наше непростое время гордится своим еврейством, должны обладать этими марками.

Я поблагодарил его. Возможно, несколько сдержаннее, чем следовало. Грешен. Повлияли, вероятно, слухи о капитане КГБ. Время действительно было непростое.

Уже потом я попытался понять, почему он решил, что я горжусь своим еврейством. Может быть, незначительная сценка перед началом заседания ортопедического общества?