Нодар Джин - История моего самоубийства

Потом я сделал странное движение: закинув голову вверх, стал удерживать ее как можно дальше от туловища, словно хотел оградить ее от ответственности оплачивать чужие пиры. Следующим движением завел мотор и подался задом на улицу. Амалия не поняла жеста с отдалением мозга от плоти:

— Злишься? Я же старалась…

Мне захотелось, чтобы ее рядом не было:

— Здесь прямо?

— У светофора направо. Не выезжай на экспрессуэй!

Христос, сконфуженный, подрагивал на шнурке в такт трясущемуся Доджу. «Ученики спросили, — вспомнил я, — каков будет конец?? Иисус сказал: Знаете ли начало…»

Прямо передо мной образовался голубой Бьюик с глупым щитком в заднем окне: «Горжусь сыном — почетным студентом Сиракузского университета!» Любая попытка поделиться чувствами представлялась мне обычно незлостною блажью, но в этот раз задыхавшийся от гордости Бьюик меня возмутил, и я налег на гудок.

— Знаешь его? — удивилась Амалия.

— Да! — выпалил я и загудел снова, потому что Бьюик перешел на прогулочную скорость. — Это идиот!

«Идиот» поделился новым переживанием: высунул в окно средний палец. Вся кровь, которою располагала моя плоть, ударила вверх, в отдаленную от этой плоти голову. Откликнулась ступня: раздавила газовую педаль и с лязгом поддала Бьюику в начищенный зад. Он заметался, но съезжать было некуда: мешали деревья. Я поддал ему еще раз — сильнее, и гордый родитель почетного студента сперва жалобно взвизгнул, потом с испугу испустил густое облачко дыма и рванулся вперед, как ошпаренный поросенок. Я помчался за ним, но на перекрестке он вдруг заскрипел и шмыгнул вправо. Подумав о гробе с Нателой, поворачивать на скорости я не рискнул и пролетел прямо. Сбавив ход, обернулся на Амалию, но она была невозмутима: правою рукой поддерживала себе живот, а левою, — голову Нателе.

— Кретин! — сконфуженно буркнул я.

Амалия пожала плечами, а я подумал, что она права: в кретинах удивляет лишь то, что считаешь, будто сам умнее.

— Я тоже! — признался я. — И чего я за ним увязался!

— Наоборот: надо было ехать за ним до конца, — спокойно ответила Амалия. — Я ж говорила: сверни у светофора. А сейчас уже все: выскакиваешь на хайвей, и это плохо. Здесь нигде нет разворота.

— Ты что?! — рассердился я. — Они ж уже все на кладбище!

— А выхода нет, — заявила Амалия. — Надо — в Манхэттен.

Додж выскочил на шоссе и — подобно щепке в потоке воды — сдался гудящей стихии мчавшихся в Манхэттен машин. Сковавшая меня паника обрела осмысленность — и от этого стало хуже. Я представил изумленные лица петхаинцев, вылезающих на кладбище из лимузинов и узнающих, что гроб еще не прибыл, и пикап затерялся. Как это затерялся?! То есть приехали на похороны, а хоронить некого?! Не может такого быть! А кто там за рулем? А кто еще? Куда же все-таки они могли деться? Представил себе жену, раввина, доктора, даже Занзибара. Так нельзя, решил я, надо что-то предпринимать! Тем более, что — ужас! — раньше, чем за час не обернуться! Принялся лихорадочно озираться по сторонам в надежде наткнуться взглядом на объект, который подсказал бы какую-нибудь идею. Наткнулся: впереди, на противоположной стороне шоссе, светилась бензоколонка.

— Есть мелочь? — выпалил я. — Для телефона.

— Есть, а что?

Я врубил поворотник и стал съезжать на узкую полосу вдоль барьера, разделявшего шоссе надвое. Сзади снова поднялась паника, но теперь — с идеей в голове — я реагировал адекватно, то есть послал всех в жопу: остановившись напротив бензоколонки, выключил мотор.

— Бензин? — спросила Амалия.

Я бросил взгляд на бензомер: стрелка была на нуле.

— Дай мелочь и жди меня здесь! — крикнул я.

— Куда звонишь? — удивилась Амалия.

— На кладбище, в контору.

— Ты что?! В такое время?! Начало седьмого. Они уходят в пять. А что бы ты этой конторе сказал? — спросила она.

— Передать там нашим, чтоб не сходили с ума и ждали: развернусь в Манхэттене и подъеду.

— А зачем контора? Я позвоню Кортасару! Он уже должен быть дома! У него есть еще одна машина. Тоже драндулет, но до кладбища доедет! — и открыла свою дверь.

Обогнув Додж, она протиснулась в расщелину между разделительными тумбами и стала озираться по сторонам. На той стороне движение было пожиже, но Амалии предстояло пронести сквозь него тяжелый живот. Хотя ее партизанская выучка внушала доверие, война в Сальвадоре — да и в любом месте — не чета нью-йоркскому трэфику. Я зажмурился. Подумал о постороннем, — о Нателе, удивившись, что думаю о ней, как о постороннем. Услышав вдруг вой сирены, я распахнул глаза, ожидая увидеть непредставимое, но Амалия, целая, находилась уже у бензоколонки. Пришлось менять мнение о сальвадорских баталиях.