Дуглас Коупленд - Мисс Вайоминг

Используя сложенные картонки, Сьюзен устроила в углу импровизированную хижину. На пол она постелила слой сухого мусора, чтобы не чувствовать под ногами вонючей жижи, сделала противолавинную стенку, на случай если мешки ночью обрушатся. Подушкой ей послужил все тот же сложенный картон, на который она положила мешок со смятыми бумажными стаканчиками.

Ее удивляла легкость, с какой она ориентировалась в своем новом мире и приспосабливалась к своей новой жизни, – это было ее боевое крещение. Поэтому и уснула она со странным чувством гордости. Сьюзен гордилась тем, что может продержаться, несмотря ни на что, и спала крепко, без снов.

Ее разбудил, прошив, как автоматная очередь, страх, когда она услышала стальной грохот. Утро – мусоровоз готовился выбросить ее вместе с новым домом.

Сьюзен услышала, как отпирают замки, и почти сразу же ее тело буквально смяла груда мусорных мешков, лежавших у противоположной стены бачка. Мысли заметались – уплотнитель мусора – о господи! Через считанные секунды ее швырнуло вверх тормашками, и остатки питья, сочившиеся из стаканчиков импровизированной «подушки», залили Сьюзен с ног до головы. Затем мир перевернулся, и она, ненадолго зависнув в воздухе, грохнулась в кузов грузовика, заваленная мусором и ослепленная утренним солнцем.

Кузов был полон, и, к счастью, там не было никакого уплотнителя. Сьюзен высунула голову из-под груды мусора и, выглянув из-за борта, уже вдали увидела в сияющем солнечном свете, струящемся из-за горизонта на востоке, торговую зону, мимо которой проходила вчера вечером. Грузовик выехал на центральную магистраль. Здесь дул свежий, уже не воняющий бургерами ветер, освобождавший ее волосы от прилипших к ним пакетиков из-под кетчупа, соли и перца.

Поездка была долгой, и Сьюзен лежала на куче мусора, чувствуя, как солнце касается ее век.

Грузовик притормозил, переключил скорости, остановился, снова тронулся, сделал несколько разворотов и прогрохотал на центральную свалку. Грузовики вокруг, как и грузовик, в котором была Сьюзен, гудели, совершая свои маневры и переключая скорости. Кузов под ней стал подниматься все выше и выше, и Сьюзен снова почувствовала себя невесомой, карабкаясь по вываливающемуся мусору, как обезьяна, лезущая вверх по идущему вниз эскалатору. Наконец она спокойно уселась на самой вершине мусорной горы. Солнце – тепло – свобода.

Людей видно не было, одни лишь грузовики. Сьюзен спустилась и пошла между конических груд отбросов, на вид аккуратных, но омерзительно зловонных и грязных.

Наткнувшись на пугало для чаек, она стянула с него одежду – очень большого размера мужской пуховик с пятнами от фломастеров на манжетах и дребезжащими, как кастаньеты, билетами на подъемник, прицепленными к молнии.

В нагрудном кармане лежали плохие, дешевые летние очки, какие продаются в магазинах уцененных товаров. Сьюзен надела их. Откинув волосы назад, она, улыбаясь, покинула свалку.

Путь ее лежал в Индиану.

Проснувшись утром, Джон еще не знал, что это именно тот день, когда начнутся его странствия. Скорее, он почувствовал это как резкий укол – в 10.30 утра на автостоянке у магазина, закрывая дверцу своего «сааба» под безоблачным небом, – и понял, что время пришло. Душа его скрипнула, как дом, чуть-чуть съехавший с фундамента. Это напомнило Джону тот единственный в году момент, когда вдруг улавливаешь в воздухе наступление осени, или момент, когда прирученное животное кусает руку хозяина, снова превращаясь в дикого зверя.

Он захлопнул дверцу машины, и надоедливые звуковые и световые сигналы внутри стихли. Лишив его движимого имущества, Синди и Криста снова отправились пытать счастья на артистическом поприще. В бумажнике у Джона оставалось 18 долларов 35 центов, которые он бросил в ящик для пожертвований. Потом Джон благоразумно засунул бумажник, где лежали его водительские права, кредитные карточки, многочисленные и труднозапоминаемые коды доступа, а также домашние и студийные охранные карточки, в коробку из закусочной, которую бросил в урну.

На нем была голубая хлопчатобумажная рубашка, слаксы цвета какао («Никогда не носите шоколадные», – предупредила его Синди), которые он никогда прежде не надевал, и блестящие черные мокасины, подаренные Мелоди давным-давно ко дню рождения. Джон снял часы и положил их на скамейку на автобусной остановке. Перстней и браслетов он не носил.

Он вспомнил о видении, в котором ему явилась Сьюзен, вспомнил о том, каким оно было отчетливым и убедительным. Воспоминания воскресили те чувства, которые Джон испытал, когда его пригласили на сцену для вручения школьного диплома. Уже много лет Джон ничем не болел и был полон сил. Его тело было упругим и здоровым, он чувствовал себя новым человеком, пересекающим новый рубеж. Им овладело головокружительное чувство от сознания того, что он абсолютно покончил с какой-то частью своей жизни и впереди его ожидает нечто, несомненно, прекрасное.