Эвелин была не просто великолепна в сексе. По технике она ни чуть не уступала Оксане — до этого момента самой талантливой Костиной партнёрше. Что же до её умения чувствовать тончайшие желания и отслеживать любые эмоционально-физиологические сдвиги в душе и теле сексуального визави, то на Костиной памяти оное вообще не знало себе равных.
Эвелин доводила его почти до оргазма своими изящными ласками, не делая при этом ни одного лишнего движения, а потом, перед самой кульминацией, вдруг почему-то ослабляла темп, и в результате этого заблудившееся Костино сознание неожиданно понимало, что теперь уже он вовсю ласкает её возбуждённую, горячую плоть руками, губами и языком.
Это был не секс. Это был виртуозный, чарующий танец, от которого сладко кружилась голова, и стройным, волнующим хором пели все мышцы и нервы. Костя не чувствовал своего тела, не улавливал, каким образом менялись все эти бесчисленные позы. Он целиком отдался бурному, мятежному потоку совершенной грации и пластики, волшебной, звенящей стремнине удовольствия.
Эта девушка была средоточием великой тайны, необъяснимой, метафизической сингулярностью. В неё хотелось погружаться до полной потери массы и возраста, как в омут бесконечной нирваны, где переспелое земное «я» уже не может существовать. При каждой ноте её глухих и протяжных стонов у Кости перехватывало дыхание, и он понимал, что его тело больше ни коим образом ему не принадлежит. Ведь ни один мужчина на свете, будь он хоть трижды гигантом, не продержался бы в таких условиях дольше пяти минут. Для него же это первое соитие длилось тогда целую вечность.
Какая-то громадная сила двигала Костиным телом, заставляя его переживать нечеловеческое блаженство, наполняла всё его существо мощнейшим зарядом сладострастия и, в то же время, не давала этому заряду ни единого шанса прорваться наружу.
В обычном понимании этого слова, Костя не мог даже думать. Его вообще не было — ни как личности, ни как отдельного, имеющего физические границы живого субъекта.
Гулкое, сотрясаемое повторными конвульсиями, но всё же заметно отдохнувшее во время ментального небытия сознание отчётливо вернулось к нему, когда Эвелин точь-в-точь повторила свой тантрический оргазм.
— Ой… — испуганно прошептал Костя от внезапной мысли, что кончает вместе с ней и делает это не менее бурно и эффектно. Принимать какие-либо контрацептивные меры было уже поздно.
— Не волнуйся! — шепнула ему через некоторое время Эвелин. — Кроме всего прочего, Миша поведал мне, что апреле следующего года у нас с тобой родится сын, и зачатие произойдёт именно в сегодняшнюю ночь…
Жестоко яркое, почти убийственное ощущение блаженной нереальности подобных слов апокалипсическим трезубцем шарахнуло по Костиным мозгам.
— Так ты… — запинаясь, начал он и тут же поймал себя на том, что у него зуб на зуб не попадает от волнения. — Ты согласна быть моей женой?
— Глупый… — нежно улыбнулась ему Эвелин. — Не зря Миша сказал, что, обладая великим даром и накопив невозможные для простого смертного знания, ты уже много лет играешь в прятки с самим собой, отказываешься видеть, кто ты есть на самом деле.
— И кто же я есть? — невинно-бестолковым тоном сморозил он дурацкий, но вполне естественный при подобных заявлениях вопрос.
— А вот этого я тебе и не скажу, мой хороший! — В темноте палаточного пространства он не мог рассмотреть, что выражало в этот момент её красивое лицо; почувствовал только лишь пряное дыхание короткого поцелуя. — Наступит время, сам всё узнаешь…
— Ну, хорошо! — успокоился Костя; вернее, сделал вид, что успокоился. — Как насчёт того, чтобы стать моей женой?
— Это, что, предложение? — засмеялась девушка. — В такой позиции меня ещё никто не сватал.
На несколько мгновений в палатке воцарилось молчание.
— Ты так ничего ещё и не понял?.. — сдавленным от возбуждения голосом прошептала она наконец. — Мы были созданы друг для друга, любимый мой! Ты и я специально пришли в этот мир, чтобы стать в нём мужем и женой…
В последующие пять часов желание тешить себя мудрёной словесной патетикой их больше не терзало. Отчаянно-жгучий сексуальный порыв, нахлынувший гигантским цунами, за единое мгновение изничтожил в пыль и прах все жалкие следы ненужной и убогой рассудочности.
Пылающие, как в топке ядерного реактора, тела не желали уступать ни в чём своим хозяевам, бесплотным и бессмертным душам — обитателям тонкого мира. Они тоже стремились переродиться в единое, неделимое существо. И в моменты чувственного экстаза, которых за эту ночь возникло невероятное множество, что-то похожее на окончательное слияние и полное растворение друг в друге им действительно удавалось.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу