Женя Золотов - Исповедь школьника

— О чем ты думаешь? — тихо спросил я.

— Я думаю об этих днях, — ответил Лёнька, тоже тихо. — Сколько всего произошло с нами… Хорошо было.

— Да, — кивнул я. — Помнишь, вчера? Вечер, фонари на бульваре, качели…

— Сегодня утром — игра в бадминтон, — сказал Лёнька, — …солнце, апельсины…

— Зеленые яблоки, — напомнил я. — Купание.

— Испанское вино, — добавил Лёнька, — хризантемы… и танец.

— Да, — я вздохнул. — А потом меня высекли. А тебя — накануне. Вот было хорошо!

Мы дружно рассмеялись, потом замолчали. Немного погодя Лёнька снова заговорил.

— Я хотел тебе сказать… ТЫ самый лучший друг. И еще кое-что… — Он помолчал. — Ты очень хорошо танцуешь, лучше всех! Я этого не знал.

Это было приятно — то, что он сказал. Я улыбнулся в темноте. За деревьями, в кафе звучала музыка.

— Слышишь? — спросил Лёнька. — Наша. — «Беса-ме мучо».

— Знаешь, как это переводится? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Это значит — «Целуй меня всего…»

Мы снова засмеялись, продолжая идти все медленнее и медленнее.

— Послушай, — спросил я вдруг. — Почему тогда, ну когда я лежал на скамье, после наказания ты меня поцеловал?

В воздухе повисла звенящая тишина.

— Не знаю, — тихо произнес Лёнька, и казалось, что он улыбается. Мы прошли еще немного. Наконец, я собрался с духом.

— Лёнька, — начал я осторожно, — я хотел спросить тебя серьезно. В эти дни, когда мы с тобой гуляли, играли в бадминтон, загорали, купались, танцевали — что ты чувствовал? Только честно!

Он помолчал, потом сказал задумчиво:

— Если честно, Женька… Я чувствовало, что мне очень хорошо. Мне никогда еще так не было. Это были лучшие дни в моей жизни. Ты… — он запнулся, сглотнул, — ты совсем не похож на других ребят. Ты такой… добрый, открытый, нежный и… такой мужественный… И еще — ты самый красивый. В тебе есть что-то особое, необычное. Ты мне очень нравишься. Ты — мой лучший друг. И я бы хотел, чтобы мы всегда были вместе. Вот… поэтому я тебя поцеловал.

Сердце у меня забилось сильнее, и я заметил, что у нас обоих вспотели ладони. Я еще крепче сжал его руку.

— Лёнька! — сказал я, облизывая пересохшие губы. — Ты мой самый лучший друг. Ты тоже мне очень нравишься… И я хочу всегда быть рядом с тобой. Я это понял еще весной, но я стеснялся. Мне казалось, это так стыдно, потому что мы оба мальчики. Но сейчас я уже не могу это скрывать, потому что тогда я сойду с ума. Ну, вот я тебе и сказал, — закончил я и умолк.

— Что ты, Женька, — произнес тихо Леонид, — какая разница, кто ты и кто я? Если мы оба… чувствуем, что нам очень… хочется быть вдвоем? Мне кажется, это и есть настоящая дружба — когда мне уже не важно, мальчик ты или девочка. Все равно ты — лучше всех! И кому какое дело, — добавил он, — если мне…

Я подхватил:

— …Если нам нравится вкус зеленых яблок, а не красных, которые едят все! — и мы тихо, нежно засмеялись.

Деревья над нами совсем сомкнулись. Луна ушла куда-то в сторону, стало совсем темно — только слышался шум листвы, доносилась музыка из кафе, и сводил с ума запах зеленых яблок. Мы шли все медленнее и медленнее, и, наконец, совсем остановились — не сговариваясь, словно поняли, что все, дальше идти некуда, мы уже пришли. Он поставил сумку на траву, я положил на нее цветы. Он повернулся ко мне, и так мы стояли — лицом к лицу, совсем близко друг к другу, взявшись за руки, словно собирались танцевать. Я слышал его дыхание, и его волосы почти касались моего лба. Этого не может быть, — подумал я, это мне сниться.

— Я люблю тебя, Лёнька, — прошептал я, и, словно боясь, что не услышу от него ответ, спросил: — И ты меня тоже?

— Нет, это ты — тоже, — ответил он тихо, — а я — по-настоящему!

— И я тоже… По-настоящему!

Он наклонился ко мне, и наши губы соприкоснулись. Я впервые ощутил этот незнакомый вкус — его горячие влажные губы, так мучившие мое воображение… Я непроизвольно приоткрыл рот навстречу ему — все получалось как бы само собой — я даже не знал, что мы оба умеем так нежно, так страстно целоваться — нас ведь никто этому не учил. Он обнял меня, и я прижался к нему, чувствуя сквозь ткань одежды его всего — все его тело, гибкое и сильное, как у пантеры. Лёнька ласкал меня, его руки скользнули под мою рубашку, гладили мои плечи, грудь, живот, стараясь проникнуть ниже… Меня бросило в жар, и я вдруг почувствовал, как мне нестерпимо, до боли мешает одежда:

— Подожди, подожди, Лёнька, — сказал я задыхающимся голосом, — как говорил твой отец: «раздевайся, сейчас будет тебе по-настоящему».