Нора Робертс - Трибьют

— Обязательно. Это будет весело.

— Проблема в том, что дом еще не будет закончен, и я не успею обставить и украсить его, и…

— Кому какое дело! — Кэти, уже явно загоревшаяся этой идеей, толкнула Силлу локтем. — Устроите еще одну, когда все закончите. А это будет… прелюдия. Я с радостью помогу вам, и Патти тоже — ну, вы знаете, мать Форда. Мы возьмем все на себя, если только вы нас не прогоните.

— Возможно, — улыбнулась Силла. — Я подумаю.

После того как рабочие ушли и дом погрузился в тишину, после того как два хрупких ростка, которые через несколько лет зацветут желтыми, покрытыми пыльцой шариками, были посажены на солнечной полянке на границе двора и невспаханного поля, Силла уселась на перевернутое пластмассовое ведро в гостиной дома, который когда-то принадлежал ее бабушке.

Она представила, что дом заполнен людьми в красивой одежде, с красивыми прическами. Разноцветные рождественские огни, изящные свечи, сверкающие и искрящиеся огни фейерверка.

Диван цвета губной помады с белыми атласными подушками.

И Дженет, затмевающая всех, скользящая между гостями в элегантном синем платье с бокалом шампанского в руке.

Силла сидела на перевернутом ведре, вслушиваясь в призрачные голоса и вдыхая призрачный аромат рождественской елки.

Форд обнаружил ее в одиночестве в центре гостиной, освещенную гаснущим светом позднего летнего вечера.

Совсем одна, подумал он. На этот раз это не просто уединение, не спокойная задумчивость — она абсолютно одинока и очень, очень далеко отсюда.

Он подошел и опустился перед ней на корточки. Ее красивые глаза еще мгновение смотрели куда-то вдаль, а потом медленно остановились на нем.

— Рождественский праздник, — сказала Силла. — Наверное, это был последний рождественский праздник, который она устраивала, потому что после этого Рождества погиб Джонни. Огни, музыка, толпы народу. Красивые люди. Канапе и шампанское. Она пела для них, а Ленни Айснер играл на рояле. У нее был розовый диван. Длинный ярко-розовый диван с белыми атласными подушками. Мне об этом рассказала Кэти. В стиле «тетушки Тэбби», правда? Ярко-розовый, цвета губной помады. Теперь он сюда не подойдет — ярко-розовый к этим темным зеленоватым стенам.

— Это всего лишь краска, Силла, всего лишь ткань.

— Это символы. Мода меняется, приходит и уходит, но остаются символы. Уже не будет розового дивана с белыми атласными подушками. Я все изменила и не жалею об этом. Тут никогда не будет такой элегантности, смелости и яркости, как при ней. И я с этим тоже примирилась. Но иногда я прихожу сюда, иногда у меня возникает желание — я знаю, что это похоже на безумие, — спросить у нее, одобряет ли она все это.

— Одобряет?

Силла улыбнулась и прижалась лбом к его лбу.

— И поскольку я делаю странные заявления, то могу продолжить в том же духе и задать тебе странный вопрос?

— Давай расположимся на той части веранды, которая лучше предназначена для странных вопросов, потому что я не могу так долго сидеть на корточках, — он встал и поднял ее.

Они устроились на ступеньках веранды, вытянув ноги.

— Ты уверен, что именно здесь задают странные вопросы?

— Лучшего места не найти.

— Ладно. Ты знал дедушку Брайана? Отца его отца?

— Почти нет. Он умер, когда мы были совсем маленькими. Большой и крепкий мужчина. Властный.

— Ему было около шестидесяти в то Рождество? В последний рождественский праздник.

— Не знаю. Думаю, около того. Почему ты спрашиваешь?

— Не так уж стар, — сделала вывод Силла. — Дженет любила мужчин старше себя. И моложе. Любого возраста, любой расы и любого вероисповедания.

— Ты думаешь, Дженет Харди и дед Брайана? — Он удивленно рассмеялся. — Это так… странно.

— Во-первых, начнем с того, что людям вообще совсем непросто представить, что у их дедушек и бабушек были любовные похождения и что они занимались сексом.

— Я и не желаю это представлять, — он шутливо толкнул ее локтем. — В моей голове установлен телевизор высокой четкости. Если я это представлю, у меня останется травма на всю жизнь.

— Форд, он мог написать эти письма.

— Мой дедушка?

— Нет. Ну да, раз уж ты об этом сказал. Он был без ума от нее, по его же собственному признанию. Он фотографировал ее.

Форд уронил голову на руки.

— Ты вызываешь в моем мозгу ужасные картины.

— Он расскажет тебе, если ты попросишь?

— Не знаю, и я не собираюсь его расспрашивать. Никогда в жизни. И я ухожу с этой безумной части веранды.