Нора Робертс - Трибьют

— Она позвонила мне сразу же, как только смогла. Даже становясь взрослыми, дети всегда обращаются за поддержкой к матери. Она говорила, что мне не нужно приезжать, не нужно прерывать репетиции моего шоу, не нужно вновь погружаться в печальные воспоминания, которые у меня связаны с этим домом. Но я приехала ради нее.

— Вы ни разу не были в этом доме после самоубийства Дженет Харди. Что вы чувствуете теперь?

— Я не могу об этом думать. Пока. Сейчас моя главная забота — это дочь. Потом, когда мы останемся вдвоем, я, возможно, дам волю своим чувствам, — ее голос дрогнул в точно рассчитанный момент. — Моя мать хотела бы, чтобы сейчас все силы я отдала дочери, ее внучке.

— Силла, каковы ваши планы? Вы откроете дом для публики? Ходят слухи, что вы хотите сделать здесь музей.

— Нет. Я собираюсь здесь жить. Я здесь живу, — спокойным, уверенным голосом произнесла Силла, хотя внутри у нее все кипело от ярости. — В этом доме жили несколько поколений моих предков, и Харди, и Макгоуэнов. Я реставрирую и перестраиваю его, и это будет частный дом, каким он всегда был.

— Правда ли, что вас преследуют в процессе реставрации нападения и вандализм?

— Было несколько случаев, но я бы не назвала это преследованием.

— Как вы прокомментируете утверждения, что в доме живет призрак Дженет Харди?

— Дух моей матери здесь, — Дилли опередила Силлу. — Она любила свою маленькую ферму, и я не сомневаюсь, что ее душа, ее голос, ее красота никуда не исчезли. И мы этому доказательство, — она прижала к себе Силлу. — Ее душа осталась в нас. Во мне и в моей дочери. В каком-то смысле здесь сейчас собрались все три поколения женщин по фамилии Харди. А теперь мы с дочерью пойдем в дом — ей нужно отдохнуть. Я прошу вас, как мать, не тревожить ее. Если у вас есть еще вопросы, мой муж попытается ответить на них.

Она склонила голову к Силле и медленно пошла вместе с дочерью к дому.

— Немного переборщила с материнскими чувствами, — сказала ей Силла.

— Не думаю. Что случилось с деревом?

— Каким деревом?

— Вот этим, с красными листьями. Оно ведь было больше. Гораздо больше.

— Оно было повреждено, болело и умирало. Я его заменила.

— Тут все изменилось. Было больше цветов, — голос Дилли дрожал, и Силла поняла, что теперь она не притворяется. — Мама любила цветы.

— Я посажу здесь много цветов, когда все работы закончатся. — Силла чувствовала, как они меняются ролями, и теперь уже она поддерживала Дилли. — Тебе лучше пройти в дом.

— Да, знаю. Крыльцо было белым. Почему оно не белое?

— Мне пришлось здесь многое переделать. Оно еще не покрашено.

— И дверь другая, — она учащенно задышала, как будто они не шли, а бежали. — Это не ее дверь. Зачем ты все меняешь?

— Дверь пришла в негодность — сгнила и заплесневела. Послушай, мама, последние десять лет за домом почти не следили — как и в предыдущие двадцать. Если все забросить, разрушения неизбежны.

— Я не бросала его. Я хотела его забыть. Но разве я могла?

Силла почувствовала, что мать дрожит, и хотела ее успокоить, но Дилли оттолкнула ее:

— Это неправильно. Все неправильно. Где стены? Маленькая гостиная? И краска не та.

— Я же сказала, что кое-что изменила.

С горящими глазами Дилли повернулась на каблуках своих изящных туфель и посмотрела на Силлу.

— Ты сказала, что реставрируешь дом.

— Я сказала, что восстанавливаю его, — именно этим я и занимаюсь. Делаю его моим, не забывая о его прошлом.

— Я бы никогда не продала его тебе, если бы знала, что ты уничтожишь его.

— Продала бы, — спокойно возразила Силла. — Ты хотела денег, а я хотела здесь жить. Если ты хотела его законсервировать, мама, у тебя для этого было несколько десятилетий. Ты не любишь этот дом — он бередит старые раны. А я его люблю.

— Ты не знаешь, что я чувствую! Здесь она чаще бывала моей, чем в любом другом месте. Конечно, после Джонни, после ее любимого сыночка, — в ее голосе звучали слезы. — Но здесь она чаще была моей, чем везде. А теперь все изменилось.

— Нет, не все. Я отремонтировала старую штукатурку и освежила полы. Полы, по которым она ходила. Мне отреставрируют плиту и холодильник, которыми она пользовалась, и они будут стоять у меня в кухне.

— Ту большую старую плиту?

— Да.

Дилли прижала пальцы к губам.

— Иногда она пыталась печь печенье. У нее ничего не получалось. Печенье обязательно подгорало, и она смеялась. А мы все равно его ели. К черту, Силла. К черту. Я так ее любила.

— Я знаю.