Мартин Сэй - Зеркальный вор

Поднимаясь к верхней точке моста по его центральному проходу, Гривано замечает фигуру, прислонившуюся к мраморной балюстраде. Это давешняя бродяжка с шипицей на ступне: одинокая, уставшая и, вероятно, голодная, однако без признаков отчаяния или уныния. Она смотрит с моста на город — на ряды загадочных дворцов, на мигающие фонари в черных гондолах. Выражение ее лица знакомо Гривано по годам службы в янычарском корпусе: нечто подобное, хотя и нечасто, он подмечал в лицах крестьян, сметенных со своих земель перемещениями огромных армий. «До чего же удивительно и грандиозно все это, несущее мне погибель», — как бы говорит ее лицо.

Гривано выходит из редеющего к этому часу людского потока и незаметно останавливается у нее за спиной — достаточно близко, чтобы разглядеть жилки на ее шее и учуять острый запах пота от ее много дней не мытого тела. Коричневая краска на ее руках уже немного выцвела. Когда она меняет позу, переступая с ноги на ногу, Гривано быстро разворачивается и идет своей дорогой.

«Вселенная, при всем ее разнообразии и беспорядке, является зеркалом, уловившим доселе невиданное отражение Божественного Человека. Однако ее кажущийся хаос лишь маскирует единение: Амфитрита, олицетворяющая собой Океан, также символизирует воды, в которых купалась Диана, когда за ней подглядывал Актеон, символизирующий Интеллект».

Гривано следует на юг по Рива-дель-Вин до рыбного рынка. Торговый день уже закончился, но запахи моря по-прежнему витают над площадью. Он идет вдоль выстроившихся у пристани лодок; гондольеры настойчиво предлагают свои услуги всем подряд, наемные гребцы дожидаются своих хозяев, и все они болтают, смеются и переругиваются друг с другом. Обиццо нигде не видно. Позднее, уже проходя через площадь Канатчиков, Гривано вдруг осознает, что образ, который он держал в голове при поисках зеркальщика по обе стороны канала, был неверным: вместо широкой физиономии Обиццо он почему-то высматривал худое лицо Верцелина. Он перепутал черты своего сообщника с чертами убитого им человека. А это значит, что он мог дюжину раз пройти по набережной мимо Обиццо и не обратить на него внимания.

Он прислоняется к одной из колонн фасада Казначейства, закрывает глаза и дышит через носовой платок. Теперь он уже протрезвел, но предельно измотан и страдает головной болью. До «Белого орла» отсюда еще очень далеко, — по крайней мере, ему так кажется. Странная тяжесть и скованность, ощущавшаяся на протяжении всего дня, наконец-то взяла верх; при этом он не может понять ее причины. Все идет по плану: еще несколько дней, и задание хасеки-султан будет выполнено. Тогда чем вызваны эти необоснованные задержки и сбои, возникающие сами по себе, словно их порождает какое-то хаотическое брожение в его мозгу? Вот и сейчас, пытаясь вспомнить внешность Обиццо, он вместо этого видит перед собой лицо Перрины под вуалью, ее умоляющие глаза. «Только выбраться отсюда, — говорила она. — Большего я не прошу».

А ведь у Гривано есть выбор: еще не поздно перейти на другую сторону. При этой мысли его сердце начинает лихорадочно колотиться. Обиццо можно без проблем отправить на дно лагуны вслед за Верцелином: этот изгой и так уже без малого мертвец. Затем в беседе с глазу на глаз сказать сенатору: «Я опознал в одном турке из подворья главного палача, истязавшего меня в плену, и должен за это отомстить…» Представить все таким образом, будто на него охотятся султанские агенты. Затем встреча с Наркисом в укромном месте — и стилет ему между ребер. Серена никому ничего не расскажет — да и что он может рассказать? Так, в два решительных и быстрых хода, он положит конец заговору. И тогда произойдет его окончательное превращение: он уже не будет отступником и предателем, скрывающимся под маской респектабельности, а превратится в полноценного, по-настоящему респектабельного гражданина Республики. Ящерица отбросит свой хвост.

У него уже есть сенаторское благословение. Он запросто мог бы жениться на этой милой глупышке. Что или кто ему воспрепятствует? Он променяет свое нынешнее предательство на новое, еще более гнусное, полностью выходящее за рамки морали, но ведь о том не узнает ни одна живая душа. А утешиться — хотя бы в малой степени — можно будет мыслями о своей уникальности в роли самозванца-оборотня.

Почувствовав, что за ним наблюдают, Гривано открывает глаза.

Это все та же уличная девка. Она стоит в нескольких шагах от него, спиной к каналу. Сейчас ее лицо не выражает ничего, кроме простого обозначения: «Вот она я».