Мартин Сэй - Зеркальный вор

— Какие-то напряги? — обращается к Стюарту один из них.

Стюарт гасит спичку жестом крутого киногероя, глубоко затягивается и выпускает из ноздрей вулканические клубы дыма.

— Есть тут поблизости место, где я мог бы успокоиться и немного подумать , хотя бы для разнообразия? — спрашивает он.

И такое место сразу находится. Они сворачивают с улицы и поднимаются на второй этаж обветшалого особняка, ныне разделенного на три квартиры. Они сейчас в том же районе, через который накануне ночью проходили Уэллс и Стэнли. Ведра выстраиваются на лестничной площадке ровным жестяным рядком, единообразие которого тут и там нарушает выглядывающий хвост или спинной плавник. На проигрыватель ставится одна из джазовых новинок, и все по очереди рассматривают конверт от пластинки. Там изображен белый саксофонист со своим инструментом в тени деревьев, бесстрастно взирающий на что-то справа за пределами снимка: то ли на заходящее солнце, то ли на близящийся конец света — для этого лабуха, похоже, все едино.

Стюарт и Тони сидят на полу, прислонившись спинами к книжному шкафу, и жалуются на свою жизнь:

— Я прихожу домой, а там дети, счета, квартплата. Как я в такой обстановке могу заниматься серьезным делом? Женщины не понимают, как это трудно: удерживать в голове идею, особенно если эта идея опасна и вряд ли кому-то понравится…

За кухонным столом Алекс раскладывает свой набор: спички, пипетку, ложку, иглу и пакетики с дурью от мертвого байкера. Некоторые из присутствующих также закатывают рукава. Лин привидением бродит из комнаты в комнату; никто не обращает на нее внимания. Чарли пристроился в углу и, пытаясь открыть банку пива, вещает назидательным дикторским голосом:

— Вы готовы рискнуть своей жизнью — или жизнью вашего ребенка, — используя нестерилизованные шприцы?

У Стэнли болит все тело, особенно нога; высохшая морская соль противно стягивает кожу. При этом он беспокоится об оставленном за дверью квартиры улове, представляя, как рыбы высовывают головы из ведер и хватают ртами воздух. Острое ощущение ускользающих минут исчезло, — видимо, те особенные минуты ускользнули окончательно. Когда заходит луна, они с Клаудио, не прощаясь, покидают квартиру, берут свои ведра и тащатся с ними домой.

Эдриан Уэллс живет на Уэйв-Крест-авеню, в дощатом двухэтажном коттедже, одном из самых больших зданий в этом квартале. Стены и свесы крыши недавно покрашены в кремово-желтый цвет; вдоль межэтажного перекрытия тянется лоза глицинии с руку толщиной. За годы, прошедшие после постройки, фундамент осел неравномерно: при взгляде на фасад со стороны улицы можно заметить, что дверь наклонена вбок, создавая эффект кривого зеркала. Дом этак вразвалочку сидит на просторном участке, подобно идиоту на парковой скамье, одетому в свой лучший костюм и молча обращающему к прохожим искаженное улыбкой лицо.

Стэнли и Клаудио весь день приводили себя в благообразный вид: рано утром постирали грязную одежду в прачечной-автомате, затем вдоль берега дошли до Санта-Моники и там помылись-побрились в общественных душевых. Ко времени их возвращения на Хорайзон-Корт новая одежда Стэнли отвиселась, складки почти исчезли. Клаудио зачесал волосы назад и надел яркую шелковую рубашку. Потом они вместе посмотрелись в металлическое зеркальце Стэнли, державшего его на вытянутой руке. В таком виде они могли бы сойти за музыкантов джазового оркестрика в недорогом отеле или даже — по настойчивому утверждению Клаудио — за киноактеров.

— Мы как две восходящие звезды, — заявил он.

День уже клонился к вечеру, когда они отправились в путь по Пасифик-авеню — тенистой долиной винных магазинчиков, товарных складов с глухими ставнями на окнах и шумных еврейских пекарен, — отягощенные ведрами с рыбой, которые надо было нести аккуратно, чтобы не облить морской водой чистые брюки. Более всего Стэнли опасался встречи с «береговыми псами», которая в лучшем случае привела бы к потере улова; но этого удалось избежать, и, благополучно достигнув последнего поворота перед домом Уэллса, они сделали остановку, размяли затекшие пальцы и скормили местным котам несколько рыбин, умерших этой ночью.

И теперь они подходят к дому. В этот час разглядеть что-либо в окнах невозможно: стекла отражают низкое солнце, лишь местами затеняясь листьями и еще не распустившимися цветами глицинии. За деревянной калиткой начинается обсаженная вечнозелеными кустами дорожка из плитняка, с пробивающейся между камнями травой. Под окнами растут высокие китайские розы, а на маленькой веранде стоят два горшка с фуксиями. На лужайке перед домом слева устроена купальня для птиц, а справа на бетонном фундаменте стоят солнечные часы, ржавый гномон которых украшен изображением круглой смеющейся рожицы. По периметру пьедестала тянется надпись, в которой Стэнли разбирает слова: «…пером похитил я…» Остальной текст ему прочесть не удается. Где-то в доме звучит граммофонная запись струнного оркестра; сначала он едва слышен, но потом достигает такого крещендо, что в окнах начинают дребезжать стекла. При этом игра кажется нарочито нестройной, пародирующей музыку похоронных процессий. Ничего подобного Стэнли слышать не доводилось. И ему трудно представить себе, чтобы кто-то стал слушать такое по доброй воле.